ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Клемент, обреченный жить с тяжкими воспоминаниями, вдруг живо представил их первую трагическую встречу… и образы Лукаса и Питера, и сцену наказания Лукаса, и собственный обморок, а также странный вид этих двух колдунов, источавших взаимные восторги и круживших вместе, как фавны в любовном танце. И тут же, в некой неотъемлемой связи, Клементу вспомнилась последняя фраза, сказанная ему Питером: «Присматривай за братом». Эти слова глубоко потрясли Клемента, запечатлелись в его сердце.

«Что ж, — подумал он, — я старался присматривать за ним, но это оказалось бесполезным. А сильно ли я старался?»

Тогда впервые, но далеко не в последний раз, Клемент озадачился вопросом:

«Возможно, слова Питера относились к будущему? Да, всю оставшуюся жизнь мне придется невольно и тайно задумываться над всеми этими загадками, не находя в них никакого смысла. Скорее всего, каждому человеку суждено тащить какую-то тяжкую, но неотвратимую ношу. Так уж устроен человек. Чертовски странная история».

Клемент помог Луизе встать и подвел ее к окну. В небе над морем низко клубились пухлые и величественные облака. Словно причудливые комья пены, они медленно шествовали своей белоснежной процессией, окаймленной снизу золотом солнца. Само море слабо серебрилось у горизонта, а ближе различались очертания украшенных мерцающими пенными гребнями волн, которые несли свои темно-серые воды к берегу и, теснясь, разбивались о камни.

Взгляни, Луиза, какое замечательное море, все эти птицы… Вон бакланы летят строем, и черноголовые чайки, и кулики, и крачки, а вон возвращается с охоты цапля. А за ней и Мой лезет по скалам. Видишь, мелькает ее синее платье? Она рассматривает что-то в лужице, а вон там как раз спускается с холма Беллами, и Анакс бежит перед ним к дому.

Луиза, опираясь на руку Клемента, обозревала живописную картину.

Да, да… и все же я беспокоюсь за Мой.

Может, нам стоит подарить ей кошку?

Нет, она очень любила Тибеллину, и думаю, что ее не заменит никакая другая кошка. А еще я тревожусь за Сефтон и Харви.

Они же обещали повременить со свадьбой. Пусть поживут этот год, а потом женятся. У них все будет в порядке.

Да. Но я заставила их пообещать это. Возможно, я поступила глупо.

Я сказал им, что таким будет их испытание! Это позабавило их, они так романтичны… и так любят друг друга, они понимают, что такой срок — сущий пустяк, ведь впереди их ждет вечное блаженство.

Надеюсь, в Италии с ними ничего страшного не случится. Интересно, где они сейчас, в этот самый момент…

В этот самый момент Сефтон и Харви стояли на мосту, том самом знаменитом своей длиной и высотой мосту, с которого, замыслив самоубийство, спрыгнуло множество людей, включая даже нескольких выдающихся личностей. Солнце сияло в безоблачном небе, заливая своим светом склоны глубокого ущелья, густо поросшие кипарисами и пиниями, его темную мрачную пропасть, поблескивающую на дне ленту реки и полуразрушенный Римский мост. Покой, тишина и уединение. Лишь два молодых и пытливых обозревателя. Харви заранее рассказал Сефтон (хотя она и так все знала) о времени постройки моста, о сиганувших с него самоубийцах, о ближайшем городке с кафедральным собором и красивой площадью, об ущербе, причиненном войнами, о связи собора с именем Кривелли [90]. Они прибыли в этот городок утром на рейсовом автобусе и, устроившись в отеле, сразу отправились к мосту. Обещание отложить свадьбу на год они дали с готовностью. (Правила целомудрия можно было отнести к другой сфере действий.) Общение друг с другом приносило им столько счастья, что какой-то год для их вечной любви, в сущности, не имел особого значения. Их также порадовало приобщение к семье Клемента. Сефтон, лучше всех понимавшая горе матери, очень беспокоилась, как Луиза переживет ужасную потерю старшей дочери. Сефтон и сама горевала об Алеф и сильно тревожилась о судьбе Мой. Они с Харви часто вспоминали Мой и решили, что отныне будут ненавязчиво присматривать за ней. Им уже казалось, что Мой стала их ребенком. О своих будущих детях они также разговаривали.

Перейдя по мосту на другую сторону ущелья, они стояли там, глядя вниз на лесистые склоны, на объемные зеленые шары пиний и на более темные, изящные стрелы кипарисов, которые казались почти черными в ослепительных лучах послеполуденного солнца. Обсуждая самоубийства, они пытались понять, почему вообще люди решают расстаться с жизнью и к каким способам они прибегают. Эта тема обычно наводила Сефтон на мысли о Лукасе. Она установила эту связь интуитивно, сначала как-то случайно, но в ходе его консультаций все чаще задумывалась о ней. Изучая своего наставника, Сефтон заметила в нем некий экстремизм, который, с трудом пытаясь подобрать определение, связала с предельной безжалостностью, безрассудством или отчаянием. Безусловно, она прислушивалась к тому, что о нем говорили, но когда спрашивали ее мнение, предпочитала отмалчиваться. С самого начала общения с Лукасом Сефтон четко поняла, что от нее требуется. На его консультациях она сидела тихо, внимательно слушала, а на вопросы отвечала осмотрительно, не выпаливая ничего поспешно, туманно или бестолково, но давая ясный и определенный ответ, не боясь при случае оказаться неправой. Когда, разговаривая с ней, Лукас умолкал, Сефтон должна была сама догадаться — то ли он просто задумался, то ли ей следует что-то сказать. Если ее ругали (за грубую ошибку, очевидную глупость или плохо подготовленный урок), ей не следовало восклицать «Простите!» или «О боже!», нужно было просто смиренно склонить голову. Ни о каком смехе не могло быть и речи и, конечно, ни о каких посторонних разговорах или общих и личных замечаниях до, после или во время занятий. Ироничные высказывания Лукаса, в отличие от упреков, могли вызвать слабую улыбку. Мимолетная улыбка могла также проскользнуть по ее губам перед уходом, но не при встрече. Приходя и уходя, Сефтон почтительно склоняла голову, а Лукас кивал в ответ. За время общения с ним на этих консультациях у нее развилась обширная, совершенно секретная система подавления невыразимых чувств, радостей и страхов. При этом Сефтон создала для себя некий образ личности Лукаса или его характерных особенностей, основополагающих качеств. Мысли о его сексуальной жизни, если таковая имелась, Сефтон отбрасывала. Не то чтобы она считала, что такой жизни у него нет, просто она ее не касалась. У девушки сложилось впечатление, что Лукаса терзает какая-то глубокая печаль или тайная душевная боль. Когда, завершая последнюю встречу, он сказал ей: «Мне вскоре придется уехать на какое-то время», — Сефтон мгновенно предположила, что он намеревается покончить с собой. Но она не сказала никому ни слова. Она дорожила и всегда будет дорожить тем единственным по отношению к ней проявлением нежности: «До свидания, милая Сефтон».

Легкокрылые мысли ненадолго отвлекли внимание Сефтон от этого моста и от Харви, перенеся ее в мир безмерно укрепившейся и непостижимой тайны Лукаса. Взгляд ее был прикован к другому концу моста, все такому же безлюдному и пустынному. Внезапно она заметила краем глаза какое-то движение, увидела упавшую рядом тень. Она резко обернулась. Над ней возвышался Харви, поставив ногу на парапет. У нее промелькнула зловещая мысль, что он собирается шагнуть в эту бездну. Подтянув вверх второе колено и опираясь на правую руку, он поднялся на ноги. Сефтон, сохраняя невозмутимое внешнее спокойствие, не произнесла ни звука. Развернувшись, Харви двинулся вперед. Похолодев, Сефтон оцепенело следила за ним, потом медленно пошла следом, держась сзади примерно на расстоянии десяти шагов, чтобы он не мог увидеть ее уголком глаза. На середине моста Харви остановился, выставив ногу вперед, и замер на мгновение. Охваченная внутренней дрожью Сефтон тоже замерла, осознавая, что стоит с открытым ртом и слышит, как неистово колотится ее сердце. Харви медленно продолжил путь. Она последовала за ним. Время тихо отсчитывало шаги. Незамечаемые раньше сосны и кипарисы дальнего склона постепенно обрели четкость форм. Она подумала или представила, вспомнив о недавней травме, что Харви может рухнуть в самый последний момент, что он не сможет нормально спуститься и упадет. Лесистый склон становился все ближе, жуткий провал пропасти остался позади, уже виднелся конец моста. Стволы деревьев еще маячили впереди. Парапет закончился, и Харви остановился. Сефтон устремилась вперед широкими, но тихими шагами, потом побежала. Когда она оказалась рядом с Харви, он опустился на колено и оперся рукой о парапет. Она подумала, что он решил спрыгнуть; но он сел, а потом соскользнул вниз по стене в ее объятия. В молчании они сошли с моста на дорогу, ведущую обратно в город. На обочине стояла скамейка. Они сели. Сефтон, склонившись вперед, обхватила голову руками.

вернуться

90

Видимо, имеется в виду Карло Кривелли (1430?—1494?), итальянский художник, расписывающий городские церкви.

137
{"b":"257730","o":1}