ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Код Средневековья. Иероним Босх
Инсайдер 2
Кровь на Дону
1971
Соседский ребенок
Мой ребенок всегда говорит «спасибо». Игры, занятия и другие веселые способы помочь детям научиться хорошим манерам
Колбасология
Северный витязь
Поймать дракона. Новый год в Академии
A
A

Под утро, когда наступила та особенная, предрассветная тишина, Эстульф, прижавшись грудью к моей спине и нежно проведя кончиками пальцев по моему животу, спросил:

– Ты не боишься?

– Чего?

– Не знаю… Того, что у нас не получится воплотить в жизнь задуманное.

– Нет.

– Как ты это делаешь, Клэр? Как тебе удается победить страх?

– Очень просто. В моей жизни было слишком много страха, и в какой-то момент мое тело отказалось испытывать это чувство. Во мне не осталось и капли страха – он весь вышел из меня, когда я сидела на могиле Агапета. Если ты боишься, Эстульф, то приходи ко мне. Тебе не найти человека, который знал бы о страхе больше, чем я. И боялся меньше, чем я. Я не знаю, сколько дней жизни мне осталось, но эти дни не будут принадлежать ни ужасу, ни мыслям о Господе. Только мне.

На следующий день было воскресенье, и мы отправились в деревушку Арготлинген у подножия горы, на которой стоит наш замок. По традиции при особых для графской семьи событиях – таких, например, как появление нового графа, – он должен раздать народу милостыню. Но Эстульф хотел большего. После воскресной службы он раздал собравшимся деньги, но этим не ограничился. Он попросил крестьян рассказать ему о своих бедах, если это несчастья, в устранении которых может помочь граф. Такого я еще никогда не видела. Около тридцати мужчин и женщин стояли вокруг нас и молчали. Я видела женщин, выглядевших лет на десять старше меня и при этом державших на руках младенцев; старцев, дряхлых, как Лазарь; я видела запавшие глаза детей, руки мужчин, тонкие, как виноградная лоза; видела изношенную одежду и рваные сандалии. Деньги, которые шли на ведение «сладкой войны», как любил называть ее Агапет, шли от крестьян, кроме того, это крестьянские сыновья отправлялись в походы. Война явно не была усладой для тех, кто страдал от нее в наибольшей мере. По меньшей мере десяток крестьян могли бы поведать нам о своих горестях и напастях, но люди словно онемели после тысячелетнего молчания.

Эстульф повторил свой вопрос, ободряя крестьян, но те лишь смиренно опустили головы. Эти крестьяне всегда с уважением относились к доброжелательному распорядителю замка, теперь же, когда он стал графом, люди испытывали к нему чуть ли не благоговение и не отваживались заговорить с ним. Только деревенский священник в конце концов решился высказать свою просьбу – он хотел поставить в арготлингской часовенке маленькую резную статую Богородицы. О помощи просила мать наша церковь, которой все платят десятину, вот только она не передает деньги крохотным деревенским церквушкам, и им приходится обращаться к дворянам. Эстульф пообещал выполнить просьбу священника, но я чувствовала, что мой муж расстроен тем, как прошло собрание. Он рассчитывал на совершенно иной исход.

Мы уже начали подниматься на гору, когда Эстульф вдруг остановился и повернулся к крестьянам.

– Ни один из вас не наестся сегодня досыта. Даже в воскресенье у вас нет вдосталь пищи, но вы молчите! Почему? – Он говорил громко, требовательно. – Почему? Я хочу знать!

Деревенский священник хотел ответить, но Эстульф перебил его:

– Нет, я хочу, чтобы на этот вопрос ответил кто-то из крестьян.

Над толпой повисло неловкое молчание.

– Милостивый господин, – наконец сказала одна из деревенских женщин. – Урожай в этом году был небогат.

– Да, – кивнул Эстульф. – Это действительно так, и я ничего не могу с этим поделать. Но рыбы в реке достаточно, чтобы все наелись.

Крестьяне переглянулись.

– Милостивый господин, – сказал один старик. – Рыба принадлежит вам, а вы разрешили отлов и продажу рыбы только купцам.

– Неправда, – возразил мой супруг. – Это сделал граф Агапет. А перед ним точно так же поступил его отец. И отец его отца. Но теперь все изменится. Я разрешаю в этом графстве любому, кто проживает в селении, прилегающем к Рейну, ловить в реке рыбу для личного употребления. С сегодняшнего дня вам дозволяется ловить форель, угрей, карпов, гольцов, щук, линей и лосось, но только для того, чтобы эту рыбу ели ваши родные. Вы можете съедать рыбу сразу или засаливать ее на зиму. Продавать рыбу запрещено, эта привилегия по-прежнему принадлежит купцам.

Эхо этих слов разнеслось над толпой. Все стояли как громом пораженные. Полагаю, в этот момент крестьяне еще не поняли значение этого графского дозволения. Но когда Эстульф вновь вскочил на лошадь и мы со своей небольшой свитой выехали из Арготлингена, мы услышали, как в деревне поднялся гам, и наконец кто-то радостно вскрикнул.

Я протянула Эстульфу руку, и мы улыбнулись друг другу.

Отослав свиту в замок, мы пошли вдоль реки, ведя лошадей в поводу. Мягкое сентябрьское солнышко играло на волнах Рейна, над лугом порхали бабочки с пурпурными крыльями, гудели пчелы. Могучие воды этой величественной реки были не только источником силы здешних земель, они стали источником силы для нас с Эстульфом. Еще никогда я не чувствовала себя такой… непобедимой. Бессмертной. Ради такого дня, как этот, стоит жить. Мои раны закрылись.

Мы почти не разговаривали, гуляли, время от времени присаживаясь на берегу и глядя на отражение наших лиц в зеркальной глади реки.

Наши отражения… Мужчина, уже немолодой, с бакенбардами, тянущимися от висков к верхней губе, с усами, но без бороды. Каштановые волосы до плеч, черные глаза, четко очерченные восхитительные губы, высокий выпуклый лоб. Женщина, болезненно хрупкая, тоже уже немолодая, с высокими скулами, маленьким носом, черными спокойными глазами, красиво заплетенными белокурыми косами, на лице легкая прозрачная вуаль.

В реке наши отражения переплетались, сливались в одно, и это очень нам нравилось.

Когда мы уже довольно далеко отошли от селения и приблизились к заболоченным полям, Эстульф разговорился.

– Нам надо осушить эту местность, – заявил он. – Только представь себе, тут будут пахотные земли, и тогда крестьяне из трех окрестных деревень смогут выращивать тут урожай. Так повысится и их благосостояние, и наше. Мы будем получать больше подати, и пустим эти деньги на что-то другое.

– А ты знаешь, как это сделать? Как осушить болото?

– Пару лет назад я читал трактат об осушении понтийских болот римлянами. Нам нужен будет хороший проект, на это уйдет время. Но в следующем году мы сможем покончить с этим болотом.

Я могла бы слушать его денно и нощно. Его рвение в подобных вопросах, не касавшихся его лично, делало для меня этого мужчину неотразимым. А когда мы были вместе, я все время чувствовала, что Эстульф испытывает то же самое. Я понимала его, а ему нужно было понимание. Редко бывает, чтобы двое людей так хорошо подходили друг другу.

Сегодня вечером я решила открыть ему мою величайшую тайну.

Я до сих пор до мельчайших деталей помню тот день семь лет назад. Помню, что я ела, пила, что надела в то утро, помню, что мартовское солнце светило, но не грело, помню, где во дворе стояла лошадь, на которой сидел мой сын. Я до сих пор слышу, как он кричит мне: «До вечера, мама!» Я чувствую на себе взгляд Агапета, запрещавшего мне махать сыну рукой на прощание. Я вижу, как мой мальчик с двумя оруженосцами выезжает из ворот замка, и спрашиваю себя, правильно ли я поступила.

За несколько дней до того я пыталась отговорить Агапета от его намерений в отношении нашего сына.

– Мой сын должен обучиться военному искусству, – говорил мой муж. – Это неизбежно.

– Ему двенадцать лет, Агапет.

– Да, и когда ему исполнится тринадцать, он отправится со мной на войну.

– Он слишком молод для этого.

– Мне тоже было тринадцать, когда отец начал мое обучение. К сожалению, тогда не было войны, на которой я мог бы проявить свои умения. Мне пришлось ждать, пока мне не исполнилось семнадцать.

– Орендель не такой, как ты.

– Я не желаю этого слышать. И я не хочу, чтобы ты называла его Оренделем, ты это прекрасно знаешь. Моего сына зовут Агапет. Он должен носить мое имя.

– Весь замок называет его Оренделем. Он и сам себя так называет.

11
{"b":"257731","o":1}