ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Удивительно, но я очутилась прямо перед комнатой Мальвина. Я вбежала в его покои, заперла за собой дверь и затаила дыхание, прислушиваясь к звукам в коридоре. Не знаю, сколько я простояла там, прижав ухо к двери. Успокоившись немного, я повернулась.

– Мальвин! – тихонько позвала я. – Мальвин, проснись.

И тут в слабом свете камина я увидела, что лежанка Мальвина пуста.

Я ошиблась комнатой? Вечером я словно невзначай узнала у слуг, где поселился викарий, и мне сказали об этих покоях.

Но уже через мгновение я увидела вещи Мальвина: перо и чистая бумага лежали на столе, рядом с ними – официальная жалоба на мою мать. Обвинение в клятвопреступничестве.

«Бальдур», – сразу подумала я. Вот, значит, какими средствами он хотел добиться графского титула. Вот почему он ничего мне не говорил. Бальдур собирается лишить мою мать титула, хочет, чтобы ей вырвали язык и отрезали пальцы. Добиться того, чтобы ее низложили, а вместе с ней и Эстульфа. Бальдур знал, что я ни за что не поддержала бы его в этом. Я никогда не зашла бы так далеко. Я хотела навредить Эстульфу, а не моей матери. Я не сотворила бы с ней такое. Обидеть ее – да, дочери постоянно обижают своих матерей, это их священное право. Но сколько бы мы ни ссорились – а за двадцать с лишним лет мы ссорились немало, – она все еще та самая женщина, которая родила меня, и где-то в глубине души она меня любит. И даже если бы я была целиком и полностью уверена в том, что это она убила папу, я возненавидела бы ее за это, возненавидела бы… но все равно бы простила.

Я посидела немного в комнате, дожидаясь Мальвина. Теперь, когда я знала, почему он приехал сюда, разговор с ним стал еще важнее для меня. Но я ждала напрасно.

В конце концов мне в голову пришла мысль о том, что Мальвин, возможно, сидит сейчас в моей комнате, дожидаясь меня.

И я отправилась обратно.

Но в моих покоях Мальвина не было, и ничто не свидетельствовало о том, что кто-то сюда заходил.

Где же ты, любимый? Сейчас, этой ночью, в этот нелегкий час, мне нужны твой совет и твоя поддержка.

Кара

Я проснулась от криков. В замке поднялась какая-то суета, кто-то закричал:

– Бальдур мертв! Бальдура убили! Бальдур, он мертв, он на сеновале, сообщите графу! Бальдур мертв, его зарезали!

И многоголосое эхо подхватило эти крики:

– Бальдур мертв, убили, на сеновале, зарезали!

Он умер так же, как и Агапет. Я вижу сено, на котором он спал, влажное алое сено, я вижу глаза Бальдура, вижу застывший в них ужас. В последние недели, к своему собственному стыду, я чувствовала, что меня влечет к этому мужчине. Я отдавалась ему по доброй воле, я приходила к нему, когда он меня не звал. Я часто лежала рядом с ним на этом сене, а теперь… теперь Бальдур мертв. А я свободна. Не буквально, конечно. Только что перед моей дверью поставили стражника, который должен позаботиться о том, чтобы я не покидала покои.

Но я свободна от нежности, которую я испытывала всякий раз перед тем, как возлечь с Бальдуром.

Я свободна от страсти, которую испытывала всякий раз, когда я ложилась с Бальдуром.

Я свободна от чувства вины, которую испытывала всякий раз после того, как ложилась с Бальдуром. Ложилась по собственной воле.

Я свободна от его любви ко мне. Любви, столь жестокой вначале, столь нежной и преданной в последнее время. Его искренней любви. Его недозволенной любви.

Я не буду тосковать по Бальдуру.

Осталось еще два пера. Если боги не обманули меня, должны умереть еще два человека.

Клэр

Недавно я думала, что скоро умру. Тогда я писала, словно прощаясь с миром. Теперь же слова, выведенные мной на бумаге, будто знаменуют собой начало нового времени, ибо с завтрашнего дня письмо будет для меня единственным способом связаться с миром. Ничто не спасло бы меня. Ни вечная ложь, но краткая вспышка счастья, ни добрые, ни злые мои дела не предотвратили бы того, что мне предстоит. Меня искалечат, а на теле моем выжгут клеймо. Мой сыночек никогда не услышит звука моего голоса, мало того, он сам проклянет меня, ибо с детства будет нести на своем челе отметину бастарда. Может быть, это справедливо. Может быть, сегодняшний день – это закономерное последствие той лжи, что родилась в прошлом году.

Сегодня утром, надев белые траурные наряды, мы вышли во двор попрощаться с Бальдуром. Мы видели его в последний раз, поверженного Голиафа, убитого в тот миг, когда он не ждал смерти. Он уклонился от стольких ударов мечей, столько стрел просвистело рядом с его головой! Но Бальдур погиб на сеновале. Ему перерезали горло. При жизни он не был героем, для этого Бальдур был слишком общительным, слишком простым парнем. Считается, что герой – существо одинокое и благородное, а наш Бальдур был грубоват. Его смерть была под стать его жизни – кровавая, но не вызывающая почтения, несчастливая, но не трагическая. Бальдур хотел уничтожить меня, а теперь он и сам мертв. В этом не было никакого пафоса, только обыденность.

После службы, когда мы вышли из часовни, викарий обратился к толпе:

– Бальдура, несомненно, убили точно так же, как и его зятя, графа Агапета. Я обещаю вам, что расследую это преступление и выясню, кто совершил его. Завтра в это же время я начну заседание суда. В проведении процесса мне будут помогать двое судебных заседателей. Что касается обвинения Бальдура… Как вам всем, вероятно, известно, сегодня в полдень должен был проходить суд, на котором Бальдур собирался предъявить обвинение графине. Но теперь, поскольку Бальдур мертв, он не может выдвинуть официальное обвинение, а без них я как представитель королевской и герцогской судебной власти не готов начинать расследование. Если кому-то из вас есть что сказать по этому вопросу, пусть он скажет это сейчас или молчит до конца своих дней.

Я посмотрела на Элисию. Она была единственной, кого я опасалась, ведь кому еще придет в голову обвинять меня? Кроме Эстульфа и моей верной служанки Бильгильдис, присутствовали только священник и крепостные, среди них три девы-вдовы, столь трогательно заботившиеся обо мне и о маленьком Рихарде, когда я болела.

Еще утром они пели:
И в час счастливый
ведет человека
злая судьба
к терниям на пути.

Элисия молчала. Она уже давно узнала правду и долго боролась за справедливость, но в то мгновение, когда нужно было сделать выбор между истиной и моим благополучием, моя дочь выбрала меня. Более того, ее молчание означало отказ от наследства и графского титула, который мог бы получить ее еще не рожденный ребенок. Я с благодарностью посмотрела на нее. Сколь бы озлобленной и ожесточившейся ни была Элисия, в решающий момент она поддержала меня. Я этого никогда не забуду. Я немалым пожертвовала ради своей дочери, но все это было не зря. Элисия была верна мне, и ее верность на самом деле была любовью, пусть она и не понимала этого. Я достаточно хорошо знаю свою дочь. Она следует своей совести и представлениям о добре и зле, какие бы поступки она ни совершала.

Я была спасена… Но надолго ли?

Прошло всего лишь мгновение, и вперед вышла Бильгильдис. Она вытянула вперед руку, указала на меня и громко произнесла что-то невнятное. Звуки, срывавшиеся с ее губ, были ужасны, а сокрытый в них смысл… Мне казалось, демон говорит со мною. «Почему? Почему, Бильгильдис?» Эта мысль пронеслась в моей голове, но тут я увидела, как слезы блестят на ее глазах. И это не были слезы печали или боли, нет, то были слезы радости. Бильгильдис ждала этого мгновения много лет, и стон, сорвавшийся с ее губ, на самом деле был смехом. Бильгильдис хохотала.

Я потеряла сознание.

Бильгильдис

Теперь с Клэр покончено. Завтра я расправлюсь с ней. Викарию в связи с выдвинутыми мной обвинениями ничего не оставалось, как согласиться на ордалии, испытание огнем. Теперь графине придется босиком пройти пятьдесят шагов по раскаленным углям, и если на ее подошвах останутся ожоги, значит, она виновна. Полагаю, ни у кого не возникает сомнений в том, каков будет исход этого испытания. Клэр искалечат, а Эстульфа, как ее искусителя, посадят голым на осла, изобьют розгами до крови и прогонят прочь из графства.

59
{"b":"257731","o":1}