ЛитМир - Электронная Библиотека

Да что он ко мне прицепился со своими загадками?

— Виржини не знала, что я — ее отец.

Ну и что это меняет?

Это меняет все. Виржини ни за что не стала бы защищать совершенно незнакомого ей человека… В памяти у меня вдруг всплывает детский голосок — совсем недавняя фраза: «Папа весь изранен». Значит, Тони не лжет и, следовательно… как же я могла оказаться до такой степени глупой!

Я резко поднимаю руку, намереваясь защититься, но — слишком поздно: рукоятка пистолета резко обрушивается на мою голову, а голос Элен — как всегда, очень любезный — произносит:

— Ну и долго же до вас все доходит!

Оглушенная внезапным ударом, я выпускаю нож из руки. Слышно, как шумно, с присвистом дышит Гийом — такое ощущение, будто ему не хватает воздуха.

— Не стойте здесь, как вкопанный, Жан. Сядьте рядом с Иветтой и протяните–ка мне руки… вот так. Да будьте поосторожнее, не дергайтесь лишний раз: мне вовсе не хотелось бы, чтобы прекрасный лоб Иветты получил в качестве дополнения хорошенькую дырку — этакий третий глаз. Итак, все здесь? Не хватает лишь маленькой вишенки на вершину торта. Виржини, дорогая моя, где ты? Виржини?

При звуке ее голоса — голоса довольной хозяйки вполне благополучного дома, голоса, весело разливающегося по комнате, — у меня мороз пробегает по коже: внезапно я понимаю, до какой степени страшной может быть эта штука — безумие.

— Элен, я ничего не понимаю… Что все это значит? — ошеломленно спрашивает Гийом.

— Это значит, что ты сейчас же заткнешься и будешь сидеть тихо–тихо.

— Элен! Но этого не может быть! Скажите мне, что это — неправда!

— Их всех убила она! — произносит Тони, голос которого звучит где–то на уровне колеса моего кресла.

— Это правда? — недоверчиво переспрашивает Гийом.

— Ну что за глупый вопрос, мой дорогой Гийом. Кто же еще мог это сделать? Ваша ненаглядная Иветта, что ли?

— А Поль? Что случилось с Полем?

— Поль был слишком неучтив по отношению ко мне. Он не сумел по достоинству оценить содержимое футляра. Не понял, какую ценность имеет моя коллекция. Принялся кричать, говорить про меня совершенно ужасные вещи… А я не люблю, когда на меня кричат.

— А Стефан? При чем здесь оказался Стефан? — спрашивает Тони. — Он ведь никогда не делал тебе ничего плохого!

— Стефан? Начиная с определенного времени, он стал помехой. Хотел, чтобы я принадлежала только ему. Бедняжка Стефан. Как будто я вообще могу кому–то принадлежать… Элиза, вы когда–нибудь задумывались над тем, до чего же тупы бывают мужчины в своей самоуверенности? Вдобавок ко всему он начал бояться. Как только услышал, что полиция разыскивает белый «ситроен» — универсал, несчастный болван чуть ли не в панику ударился. Он ведь знал, что я частенько брала его машину. Вот и начал, если можно так выразиться, пытаться задавать всякие вопросы. Однако ему и в голову не приходило, что полицию по его следу пустила именно я. Да, это я позвонила жандармам, предварительно вымазав в крови его старые шмотки и бросив их в том лесном сарае, где я занималась Микаэлем. Мне нужно было найти виновного, чтобы — словно кость собакам — бросить его полиции, ну а в результате… гудбай, Стефан.

— А Софи? Разве Софи?.. — с трудом произносит вконец ошеломленный Гийом.

— Ну да; это — тоже моя работа, дорогой Гийом. Закройте рот, у вас и без того вид достаточно глупый. Софи слишком много знала. Она была в курсе истории с Бенуа.

В курсе чего? Я совсем уже растерялась и запуталась. Элен продолжает:

— Страшная болтунья, эта Софи. Закоренелая сплетница. Ну нельзя же было позволить ей таскаться по всей округе, направо и налево болтая вещи, очерняющие взятую мною на себя роль.

Роль. Она всего лишь играет роль. Интересно, а существует вообще настоящая Элен?

— Вдобавок проще всего было бы, если бы она покончила жизнь самоубийством, правда? — задорным тоном продолжает Элен.

— Не понимаю, — бормочет Гийом. — По–моему, я чего–то не понимаю… Послушайте, Элен, это же совершенно невозможно… Дети, Стефан, Софи, Поль — в общей сложности девять человек!

— Заткнись, дерьмо несчастное!

Жан Гийом тихо вскрикивает — наверное, она тоже ударила его тем же, чем меня — скорее всего, рукояткой пистолета. Я прекрасно могу представить себе, как она — небрежным жестом — выбивает ему часть зубов.

Звук чиркающей о коробок спички. Запах свечи. Что она делает? И как я могла позволить себе расстаться с ножом?! Кровь стекает мне на глаза — должно быть, ударив меня, она рассекла мне кожу на голове. Я не могу вытереть себе лицо, чувствую привкус крови на губах — металлический привкус крови; мне это противно, и вообще все происходящее бесконечно противно; я чувствую себя совершенно потерянной, запуганной до предела и скованной ужасом.

— Они не имели права отбирать у меня Макса.

Теперь еще и Макс. И кто же он такой, этот Макс?

— Я так любила его, — продолжает Элен, и в голосе у нее появляются уже явно мстительные нотки, — он был для меня всем. С его помощью я надеялась все исправить, забыть побои, страх, сменить страдание на любовь.

— И ты полагаешь, что зверски расправляясь с чужими детишками, успешно решала именно эту задачу — сменить страдание на любовь? — издевательски спрашивает Тони.

— Ну до чего же ты все–таки вульгарен! До сих пор не понимаю, что могло привлечь меня к такому существу, как ты — несчастному алкоголику, шизофренику, подонку. Что ты вообще понимаешь в любви? Мать никогда не заботилась о тебе, отец был почти бродягой… Что такое для тебя любовь, Тони? Больничная койка? Профессиональная улыбка вечно куда–то спешащей медсестры? Плошка горячего супа в холодную погоду? Ты изо всех сил цепляешься за свое существование в надежде, что в один прекрасный день все как–то устроится и наладится; но жить — означает страдать. Жить — это значит все время терпеть боль, бесконечную боль. Ты говоришь о том, что я убивала их, я же скажу иначе: я избавляла их от страданий, даровала им покой — сладостное отдохновение от холода этого мира. Как бы там ни было, я вовсе не требую от вас понимания. Мне плевать, понимают меня люди или нет. Я вольна делать все что хочу. И ваши дурацкие нормы нравственности и морали нисколько меня не касаются. Если бы они и в самом деле что–то значили, Макс был бы сейчас со мной… А с ним у меня все было бы иначе. Я смогла бы забыть насилие, горький вкус насилия, вкус страха во рту; однако этого не произошло, все обернулось совсем по–другому…

— Но кто такой этот Макс? — удивленно спрашивает Гийом.

— Ангел. Макс был ангелом. Ангелом–искупителем. Он умер для того, чтобы искупить страдания людей.

— Нечто вроде Христа, что ли? — продолжает допытываться Гийом; по–моему, он просто пытается заставить ее все время говорить, чтобы как–то оттянуть момент развязки.

— Ну, если вам доставляет удовольствие видеть все в подобном свете… — с заметной иронией в голосе произносит Элен. — Ладно, хватит о Максе, закроем эту тему. А теперь…

Она — словно в раздумье — на мгновение умолкает.

— А теперь? — хрипло повторяет за ней Гийом.

— Теперь мне пора уходить. Очень жаль, но вас, друзья мои дорогие, я не могу взять с собой.

В душе у меня всколыхнулась безумная надежда: она уходит? Она и в самом деле уходит?

— Но и оставить вас здесь вот так я тоже не могу… Однако не стоит расстраиваться: огонь дружбы соединит нас навеки.

Огонь дружбы? Спичка… Свеча… О, черт…

— Сейчас я возьму этот футляр — характер его содержимого наш Тони растолковал вам просто блистательно — и уйду. Ну вот; очень рада была знакомству с вами. Надеюсь, Элиза, мучиться вам предстоит очень сильно: я всегда ненавидела вас. Кстати, позвольте заметить, что прическа у вас совершенно ужасная.

Смешно. Она собирается всех нас тут сжечь живьем, и при этом не находит ничего лучше, чем сказать мне, что прическа у меня безобразная! Можно подумать, я сейчас заплачу от обиды!

— Никогда не понимала, что он в вас такого нашел.

Он? Что еще за «он»? Не собирается же она утверждать, будто…

129
{"b":"257746","o":1}