ЛитМир - Электронная Библиотека

— Наш дорогой и нежный Бенуа… Он решил во всем признаться вам сразу же после той поездки в Ирландию, но, увы, у него не хватило на это времени; так что последние мгновения его жизни достались–таки вам!

Признаться в чем? Не хочу больше ничего слышать. Бенуа не мог…

— Я стала его любовницей через несколько месяцев после того, как освободила душу Шарля–Эрика. Он хотел, чтобы я бросила Поля, и мы вместе куда–нибудь уехали. Но я не могла этого сделать: Рено вот–вот должно было исполниться восемь, он улыбался точно так же, как Макс, а волосы… они были такими мягкими, такими блестящими… Как вы понимаете, мне просто необходимо было им заняться… Поэтому я никак не могла уехать с Бенуа — несмотря на все его мольбы.

В душе у меня — полное смятение. Просто буря какая–то. Она убила Рено — убила сына своего мужа. Вдобавок Бенуа с ней… Бенуа обманывал меня, Бенуа мне лгал, Бенуа, мой Бенуа с этой…

— Не слушайте ее! Бенуа любил только вас, а от нее он не знал, как отделаться: вечно норовила присосаться к нему, точно пиявка, — небрежно бросает Тони.

— Заткнись!

Звук удара.

— Я просто счастлива оттого, что умереть вам предстоит вместе с Тони. Мне даже трудно понять, кого из вас я ненавижу больше — Тони с его лекциями или Элизу — само обаяние и очарование…

— Элен! Ты понимаешь хотя бы, что убила этих детей? Ни за что убила! Понимаешь, что они мертвы — их уже не воскресишь, теперь от них остались лишь жалкие кусочки ни на что уже не годной плоти, — четко, чуть ли не по слогам произносит Тони, — кусочки человеческих тел, способные лишь разлагаться и гнить!

— Ты огорчаешь меня, Тони, дорогой, очень огорчаешь: ты всегда так благоразумен… И ровным счетом ничего не понимаешь… (Тут в ее голосе начинают проскальзывать пронзительные нотки.) Ты вообще никогда ничего не понимал, они не умерли, слышишь, они просто обрели покой, они теперь со мной, во мне — навсегда, теперь они принадлежат только мне — мне, а не этому грязному, насквозь прогнившему миру!

— Они мертвы, Элен, понимаешь: мертвы, а мертвецы никому уже не могут принадлежать.

Элен переводит дыхание, и голос ее становится пугающе мягким.

— Бедняга Тони, боюсь, не поздоровится тебе сейчас.

Она подходит ближе, раздается звук удара, какой–то треск; Тони негромко и коротко вскрикивает, потом — еще раз.

— Тони, дорогой мой, полагаю, что я сломала тебе нос… Надеюсь, тебе не слишком трудно дышать? Хотя, как бы там ни было, у тебя скоро вовсе отпадет в этом необходимость.

Она смеется — да так, что более жуткого смеха мне никогда в жизни не приходилось слышать.

— А вы, Элиза, ничего не хотите сказать? Неужели и рта не раскроете даже в столь исторически важный момент?

Бенуа меня предал.

Сейчас я умру, сожженная заживо.

— Вы, конечно, слышали о том, как это происходит… Сначала человек умирает от удушья. Вспомните–ка Жанну д'Арк. Как–никак — национальная героиня. И подумать только: ее друг, Жиль де Рэ, был приговорен к смерти за убийства — убил больше полусотни детей. Забавная параллель, вам не кажется?

Очень забавная, просто уморительная. Элиза д'Арк и Элен де Рэ. Фильм получился бы просто грандиозный. Но это неправильно! Я все же не хочу погибнуть вот так!

— Виржини? Перестань прятаться, выходи, куколка моя. Маме пора уходить.

Где же она? Ей ни в коем случае нельзя обнаруживать себя. Элен свяжет ее и оставит вместе с нами гореть ясным пламенем — даже по голосу чувствуется, что она перешла уже в некое другое измерение, где нет места человеческим чувствам. Умоляю тебя, Виржини: сиди тихо, не вздумай выходить.

— Виржини! Мама сейчас рассердится, а ты хорошо знаешь, что бывает, когда мама сердится.

Я чувствую, как по щекам у меня катятся слезы. И слышу, как кто–то еще тихо плачет. Наверное, Жан Гийом. Иветта ведь так и не пришла в чувство. Пожалуй, ей повезло: умрет, даже не заметив этого.

— Ну что ж; тем хуже для тебя, Виржини: мама уходит. Ах, чуть не забыла свои кассеты. Вас позабавили мои записи, Элиза? Знаете, очень интересно было делать их — пользуясь таким маленьким карманным аппаратом… ну, из тех, что сами включаются на голос…

Она, должно быть, вертит в руках магнитофон, ибо затем раздается знакомый мужской голос: «Уже поздно; нам, пожалуй, пора. До свидания, Иветта; до свидания, Лиз; до свидания, Жан».

Голос Поля. Странно слышать, как говорит только что умерший человек. Тем более что сказанное им звучит столь уместно — принимая во внимание ситуацию, в которой мы оказались. Пленка на большой скорости прокручивается дальше — теперь наступает черед Иветты: «Как мило, что вы зашли. Звоните нам почаще, Элен».

— Непременно! — издевательским тоном произносит Элен. — Ну вот; сейчас огонь всех вас освободит от жизненных трудностей: Элизу — от инвалидной коляски, Тони — от психушки, Жана — от избытка холестерина в крови… Итак, до свидания… Нет, Жан, это никуда не годится: прекратите же плакать! Соберитесь с духом, проявите хоть немного храбрости! А мне пора; предстоит еще кое–какая работенка…

Тихое потрескивание огня. Никаких сомнений: так потрескивать может лишь разгорающееся пламя; запах чего–то горящего.

— Виржини! У тебя есть ровно десять секунд, чтобы выйти–таки из своего укрытия!

— Она подожгла оборки чехла на диване, — изменившимся из–за разбитого носа голосом сообщает мне Тони.

— Я же велела тебе молчать, грязная свинья!

Я чувствую, как нечто слегка касается меня на лету, — она бьет Тони ногой прямо в лицо. Голова несчастного ударяется о стену. Он сносит это без единого слова, но от стона удержаться не может. Треск пламени становится все сильнее; я уже чувствую его — оно настоящее: от него веет жаром; сейчас мы все тут умрем. НЕ ХОЧУ! Кулак мой плотно сжимается, рука взлетает наугад и с размаху утыкается во что–то мягкое — должно быть, прямо ей в живот; она невольно сгибается пополам, я нажимаю на кнопку «ВПЕРЕД», и кресло подскакивает, резко ударившись о ее ноги; она падает — я слышу, как она, взвизгнув от ярости, падает, как с грохотом обрушивается на пол опрокинутый столик; я продолжаю движение вперед, колеса моего кресла буксуют, наехав ей на лодыжки — и тут она внезапно испускает жуткий вопль.

— Господи, волосы… — шепчет Гийом.

Элен кричит. Сильный приток воздуха, запах паленого. Она вертится вокруг моего кресла.

У нее загорелись волосы.

— Немедленно назад! — кричит мне Тони.

Я откатываюсь назад — так что кресло с размаху довольно сильно стукается о стену.

И тут раздается нечто вроде глухого взрыва. Элен испускает вопль, похожий на крик разъяренного животного.

— Платье, — объявляет мне Тони; голос у него такой, словно он комментирует какой–то спортивный матч на Кубок мира. — У нее загорелось платье. Теперь она пылает вся, словно факел.

Образы буддийских жрецов, приносящих себя в жертву огню… Но нет — это здесь, совсем рядом, в двух шагах от меня; это воет женщина, настоящая женщина из плоти и крови; жар пламени охватывает нас со всех сторон, а в ноздри бьет запах — запах горящей человеческой плоти… Нужно что–то делать. Я подъезжаю к двери и принимаюсь отчаянно бить в нее своим креслом — ну есть же в этом доме хоть кто–то, способный откликнуться на шум! Мне просто не вынести этих криков!

— Эй там, хватит бузить, иначе мы вызовем полицию! — откуда–то снизу доносится раздраженный голос.

Ну давай же скорей! Вызови ее! Жар пламени растекается по комнате, огонь время от времени чуть касается меня, затем — все чаще, он уже обжигает местами; Элен с воем мечется по гостиной, натыкаясь на мебель; я чувствую ее, она налетает мне на руку — жжет страшно — я чувствую, как шипит, вздуваясь пузырями, ее кожа, я ощущаю ее отчаяние — ну вмешайтесь же хоть кто–нибудь!

Кто–то слегка трогает меня за ногу.

— Элиза, я подобрал нож, возьмите его, скорее! — тяжело дыша, произносит Тони.

Слегка приподнявшись, он кладет мне на колени нож. Моя рука вновь сжимает знакомую рукоятку.

130
{"b":"257746","o":1}