ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

«…Я верю и знаю, что мы увидимся, что ничего не случится! Я обнимаю тебя, целую твои милые глаза, всё-всё твоё лицо, твои губы…».

Борейко долго ещё сидел на траве, открытыми, но ничего не видящими глазами глядя в одну точку. Рука тихо гладила свёрнутый пополам лист бумаги.

26

Высю Зуева неудержимо тянуло к станции, где разместились лазареты и где можно было увидеть красивое женское лицо, блестящие молодые глаза, а иногда и зовущую улыбку. Однажды Зуев неожиданно встретился с Надей Акинфиевой, прибывшей с санитарным поездом. Увидев Васю, Надя бросилась к нему:

— Боже мой, какое счастье, что батарея здесь! Я всю дорогу боялась, что Вас не застану. Васенька, умоляю, скажите Сергею Владимировичу. Я очень хочу его видеть. Не смотрите на меня такими грустными глазами. Вам ли печалиться в Ваши-то годы! У Вас ещё всё впереди: и любовь, и разочарования, и снова любовь. Ну, улыбнитесь…

Вася горячо поцеловал Надину руку, потом, помедлив, поцеловал ещё. Ему страшно не хотелось уходить от Нади, от её смеющихся чёрных глаз, но эти глаза приказывали, и ничего не оставалось, как подчиниться их приказу.

— Хорошо, я скажу. Где Вас найти?

— На втором пути санитарный поезд. Вечером после шести я буду ждать.

Когда Вася, хмуря брови, сообщил Звонарёву новость, он был удивлён произведённым эффектом. Спокойный, невозмутимый дядя Серёжа вдруг побледнел и долго смотрел на него расширенными немигающими глазами. Потом молча сел за стол, сосредоточенно о чём-то думая. Всё это казалось Васе смешным.

«Ну что он сидит, надувшись как мышь на крупу? Не рад, что ли? Что думать, когда зовёт хорошенькая женщина! Хватай шапку в охапку — и беги. Не каждый же день бывает такое счастье. Голову даю на отсечение, что он сидит и думает о тёте Варе…».

Вася угадал: в ту минуту Звонарёв действительно думал о Варе. Он не задумывался над тем, идти ему к Наде или не идти. Он знал, как только услышал от Васи новость, что пойдёт, что не сможет не пойти. Но он также знал, что едва ли это будет простое, никого не обязывающее свидание, простая встреча двух старых друзей. По тому, как билось его сердце, он чувствовал, что Надя ждёт его, что ждала всё это время с самого момента прошлой встречи. А Варя? Что он скажет Варе? Как всё будет?

— Дядя Серёжа, — услышал он голос Васи, — ведь санпоезд может уйти, пока Вы будете сидеть в трагической позе и решать, быть или не быть. Сходите, ничего не случится. Не пойдёте — потом будете терзаться, да и Надя ждёт…

От одной мысли, что санитарный поезд может уйти и он не повидает Надю, у Звонарёва упало сердце. Проклиная себя, свой безвольный характер, Звонарёв быстро собрался и поспешил на станцию.

Было уже около восьми часов. Стемнело. На станции зажглись фонари. Поезда на втором пути не оказалось. Надя уехала, так и не повидав его!… Ждала, надеялась, а он… Звонарёв чувствовал, как страшная, изнуряющая пустота наполняет его душу, будто ему вместо живого, полного горячей крови сердца положили в грудь никому не нужный холодный и мёртвый камень. Надо было пойти узнать, ушёл ли поезд, но не было сил двинуться с места, не хотелось говорить, спрашивать и услышать равнодушный ответ: «Да, ушёл, полчаса назад».

Вдруг тонкие холодные пальцы закрыли ему глаза. И, прежде чем он почувствовал эти пальцы, прежде чем услышал счастливый воркующий смех, он понял — это она, его Надя, а сейчас — его судьба.

Не поворачивая головы, он взял озябшие ласковые руки и прижал своими тёплыми большими ладонями к губам.

— Я так ждала… давно ждала! Уже перестала ждать. Но уйти не могла! — слышит он взволнованный шёпот. — Нас перевели в тупик, вон туда, видишь огни…

Надя стояла перед ним, завернувшись в тёплый белый платок, такая близкая, родная, желанная…

Свет тусклого фонаря освещал её тонкое лицо, счастливые мерцающие огоньки глаз.

— Милая, — скорее выдохнул, чем произнёс Звонарёв, обнимая податливые Надины плечи и прижимая её к себе. — Милая…

— Не здесь, Серёжа, не здесь. Видишь, люди… Пойдём ко мне…

Не выпуская Надиной руки и, как пьяный, спотыкаясь о рельсы, Звонарёв шёл к слабо освещённому пустому поезду. Фонарь, раскачиваясь от ветра, бросал тени, большие, движущиеся и уродливые…

27

Проснувшись, Борейко взглянул на часы: шесть утра. Сегодня в восемь его доклад Шварцу о готовности тяжёлого дивизиона к походу.

Борейко встал, машинально делая всё, что делал каждое утро одевался, брился, мылся. Но мысли его были далеко. Тревожные, тяжёлые мысли. Борейко понимал всю безысходность своего положения. Ольга в тюрьме. Об этом легко сказать, но даже подумать, представить весь ужас совершившегося трудно. Это то, чего так боялся и чего он, холодея сердцем, постоянно ждал. Хорошо, если её не опознают и выпустят вместе с другими работницами. А если опознают? Если установят связь с большевистской организацией? Борейко с трудом перевёл дыхание. Нет, надо ехать в Питер. А чем он может помочь? Ничем. Он со всей отчётливостью вдруг представил себе, что если даже Ольгу освободят сейчас, сегодня, кто поручится, что её не арестуют завтра.

Он подошёл к окну. Пасмурное, серое утро. По стеклам хлестал косой осенний дождь. Деревья, покорные ветру, склонили свои намокшие головы.

Однажды он спросил Ольгу, что делает революционера таким сильным, бесстрашным — смелость, отчаянность? «Нет, милый, — сказала Ольга, убеждённость». Она подошла тогда, маленькая, хрупкая, положила ему на плечи свои тонкие руки и, подняв на него ясные глаза, тихо добавила: «Разве я не боюсь? Разве мне не страшно вдруг в одно утро потерять Славку, тебя? Но иначе жить я не могу. Понимаешь? Жить иначе — значит не жить совсем».

Да, это он понимал. Для него «жить иначе» — это означало жить без Ольги. А жить без неё — это равносильно не жить совсем.

Его размышления прервал стук в дверь.

— Да, войдите.

Вошёл Звонарёв. Поздоровавшись, молча прошёл к столу и сел. Борейко, занятый своими мыслями, не обратил внимания на странное молчание Звонарёва, на его убитый, растерянный вид.

— Боря, прости меня, — наконец с усилием вымолвил он. — У тебя такое горе, а я пришёл со своей бедой. Но понимаешь, к кому я ещё пойду? Ты один у меня друг. Помоги…

Борейко поднял на Звонарёва глаза и только теперь заметил его бледность, припухшие, покрасневшие от бессонницы веки и главное — взгляд, совсем необычный, несвойственный Звонарёву — взгляд безмерно страдающего человека.

…С трудом, часто останавливаясь, рассказывал Звонарёв о своём, столь неожиданно вспыхнувшем чувстве к Наде, захватившем его всего целиком, лишившем воли и рассудка. Он потерял власть над собой… Как мальчишка, не рассуждая, не задумываясь о последствиях, он кинулся навстречу Наде, в её раскрытые жаркие объятия… Он ненавидит себя, презирает, но изменить ничего не может. Хуже всего то, что он умом понимает мерзость своего поступка, но не душой, не сердцем.

— Как на духу тебе говорю, Боря, — позови она сегодня, я, наверное, побежал бы опять. Что это — любовь? Но ведь я же люблю Варю! Разве я могу оставить её, наших ребят? Но и жить во лжи я не могу. С ума сойти можно!… Что делать?

«Да, конечно, твоё горе ещё полгоря, — думал Борейко, внимательно слушая своего друга. — И если бы я не знал тебя, не знал Варю и Надю, я легко бы всё это назвал блажью, которая скоро проходит. Как говорится: „С глаз долой — из сердца вон“. Но я знаю тебя не один год и всегда уважал за честность и чистоту, за душевную искренность. Что случилось, что ты изменил себе, обидел Варю?… Это на тебя не похоже».

— Вчера, когда я уходил от неё, она плакала, целовала мои руки, просила прощения у меня, у Вари… Но разве она виновата? Один только я… Я напишу Варе, пусть решает она, — с отчаянием сказал Звонарёв.

— Ты напишешь ей, когда сам переболеешь, передумаешь всё, до конца, когда тебе самому станет всё ясно. А не сейчас. Взвалить такую беду на Варины плечи — ты с ума сошёл! Мой тебе совет, если ты пришёл за ним: не повторяй ошибки дважды. Постарайся всё понять с одного раза. Ты мужчина, ты сильнее Нади, пожалей и её, не становись у неё на дороге. Потерпи, подожди. Она найдёт свою судьбу. — Борейко подошёл вплотную к сидящему Звонарёву и, повернув его лицом к себе, посмотрел в глаза внимательным и долгим взглядом. — И прошу тебя — побереги Варю. Она у тебя одна на всю жизнь. Ты знаешь, так не забывай этого. На всю жизнь. И другой Вари не будет…

41
{"b":"25924","o":1}