ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Мария, люблю тебя на всю жизнь!!!

Маня вздохнула и, запрятав руки в поношенную маленькую, из беличьего меха муфточку, быстрее побежала к дому. Она как-то сказала Ольге о своей любви: уж очень хотелось с кем-то поделиться, посоветоваться… Ольга тогда помолчала, а потом сказала:

— Не спеши! Приглядись получше. Хорошо это только тогда, когда прочно. А прочно ли?…

Маня открыла ключом квартиру, вошла. В передней остановилась перед зеркалом. Увидела высокую девушку. Синяя жакетка с беличьим воротником ладно облегала стройную фигуру, высокую грудь, маленькая, тоже из беличьего меха пушистая шапочка, надвинутая на лоб, открывала тяжёлый золотой узел волос. Маня провела озябшей ладонью по крепким, алым с мороза щёкам, дотронулась пальцем до пушистых бровей. Серые, мерцающие радостью глаза улыбались.

Маня разделась, сняла шапочку, пригладила блестящие волосы и прошла в свою комнату по пустой, холодной, сверкающей чистой квартире. Она хотела немного отдохнуть и потом пойти к Ольге. Вот уже неделя, как к ней из госпиталя вернулся муж. Маня не хотела мешать им. «Пускай помилуются, ведь ему скоро ехать на фронт», — подумала она. Но сегодня Ольга позвонила ей в больницу и просила зайти.

Маня прилегла на кушетку, закуталась шерстяным пледом и, согревшись, задремала.

Разбудил её резкий звонок в передней. Вскочив, со сна ничего не понимая, она кинулась к двери и, не спросив кто, открыла. На пороге стоял Вася. Он сделал всего один шаг и обнял её, тёплую со сна, такую домашнюю и родную.

— Родная моя, — прошептал он, прижавшись к Мане своей холодной щекой. — Не могу без тебя… Что хочешь со мной делай — не могу…

Маня вдруг почувствовала, что весь мир, что существовал вокруг неё, вдруг исчез куда-то. Она видела только Васю, восторженный взгляд его глаз, чувствовала его руки, его губы…

— Манечка, счастье моё… — слышала она его страстный шёпот, — люблю тебя…

Маня очнулась из забытья, когда зазвенел телефонный звонок. Звонила Ольга. Она ждала Маню. Узнав, что Маня должна уходить, Вася обиженно проговорил:

— Ты меня не любишь. Ты уходишь, когда я могу побыть с тобой здесь… до утра. Не уходи!

Девушка быстрыми пальцами заплетала косу, ловко, привычным движением уложила её на затылке, застегнула на груди кофточку, одернула её и взяла Васю за руку:

— Люблю тебя, как никогда никого не любила. Жизнь за тебя готова отдать, только скажи! Но остаться на ночь с тобой — нет. Этого не будет. И не проси. Не обижай меня… Ты должен меня поныть. Кто же ещё поймёт меня?

Когда Ольга открыла дверь и смороза, раскрасневшиеся, счастливые, в комнату вошли Вася с Маней, Борис Дмитриевич только крякнул от удовольствия:

— Ну и парочка! До чего же хороши, чертяки! Плут ты, Василий, какую кралю отхватил. Царевна!

Он бережно взял Манину руку, поздоровался с ней, потом обнял Васю, похлопал его по налитому силой молодому плечу.

— Ишь, отъелся на казённых харчах! Давай скорей на фронт. Там по тебе немцы скучают.

— Да и по Вас тоже, — отшучивался Вася, — помогая раздеваться Мане и раздеваясь сам. — Выглядите отлично. А чувствуете себя как?

— А чувствую ещё лучше. Одно плохо — уезжать надо. А не хочется. Не хочется, брат, от семьи уезжать. Стареем мы, что ли, Оля, как-то тяжелее становятся разлуки… Давайте все вместе посидим немного, будто в мирное время, будто забот нету. Маню мы принимаем в нашу петербургскую семью… Звонарёвых. Как твоё мнение, Вася? Ну, и без слов вижу твоё мнение, молчи. Только, хитрец, береги её. Такую красоту беречь надо…

Долго сидели одной семьёй за скромной трапезой. Борейко выпил немного с Васей. «Так, чтоб не журилось», — пошутил он. И всем было очень хорошо, как-то по-особенному тепло на душе.

— Споем, что ли, Оля, — сказал вдруг Борейко, — тряхнем стариной. А? Славка спит, мы потихоньку.

Оля пододвинулась к мужу, прижалась головой к его плечу и, полузакрыв глаза, тихо и уверенно повела песню:

Степь да степь кругом…

Борейко осторожно, будто пока несмело, подхватил мелодию:

Путь далёк лежит…

Вдруг и Оля и Борейко примолкли, услышав и душой почувствовав, как в их песню вошёл третий голос — молодой, сильный. Это пела Маня. Широко распахнутыми, немигающими глазами она смотрела на горящий огонёк лампы, сидела прямо, как струнка, сложив руки на скатерти. Оля незаметно уступила ей место в песне, а сама, не отрываясь, смотрела на неё.

«Где же ты научилась так петь, девочка? — думала она, глядя на вдохновенное, побледневшее лицо Мани. — Как могла почувствовать душой всю красоту и необъятную тайну русской песни? Тебе всего восемнадцать лет. Сколько же ты выстрадала, вынесла, бедная моя, что можешь так петь…».

Оля перевела взгляд на Васю. Подавшись вперёд, он неотрывно смотрел на Маню. Губы его полуоткрылись, а глаза чуть покраснели от подступивших слёз.

«Любит, — подумала Ольга. — Любит, очень любит. Ну и слава богу. Её надо любить».

Когда Маня и Борейко кончили, все долго молчали, так было полно и хорошо у всех на душе. Потом попросили спеть Маню одну. Она взглянула на Васю, в его полные любви и радости глаза, и уже не отводила взгляда. Чуть откинув голову назад и припустив веки, она тихо, будто разговаривая с Васей, легко и свободно запела:

Не шей ты мне, матушка, Красный сарафан, Не входи, родимая Попусту в изъян…

Она пела с таким чувством, так искренне и красиво рассказывала о своей любви, что все слушали затаив дыхание.

Стены дома словно раздвинулись, и все увидели залитую солнцем вешнюю полянку и хоровод весёлых белоствольных березок, спустивших к земле свои зелёные пахучие косы…

Всем было удивительно хорошо, как-то ясно и отрадно, будто не было войны, будто не нужно было Ольге завтра провожать мужа на фронт, будто нет сыщиков, полиции тюрьмы, а есть одно счастье и большая человеческая радость.

— У Вас талант, Манечка, — сказала Ольга и погладила девушку по голове. — Вам надо учиться. И Вы будете учиться, когда… — Ольга перевала дыхание и твёрдо закончила: — Когда мы возьмём власть.

— О, — грустно сказа Маня, — к тому времени я, пожалуй, успею состариться.

— Нет, не успеете, — так же серьёзно и твёрдо продолжала Ольга. Посмотрите, — она погасила лампу, подошла к окну, отдернула штору, посмотрите, уже встаёт заря. И это будет заря новой жизни…

Часть вторая

1

После окончания Лодзинских боёв в ноябре 1914 года на русско-германском фронте наступило длительное затишье. Обе стороны успели закопаться в землю, и к началу 1915 года непрерывная линия колючей проволоки окопов протянулась от Балтийского моря до румынской границы. Началась позиционная война. Попытки сторон прорвать линию обороны противника оканчивались неудачей. Тогда немцы решили испробовать новое оружие — ядовитые химические газы. В начале апреля 1915 года они произвели газобаллонную атаку на западном фронте. Ни англичане, ни французы не были к ней подготовлены и понесли колоссальные потери. Началось спешное изготовление противогазов. Наиболее удачно эту задачу решили русские учёные. Но русская промышленность не могла быстро изготовить противогазы, и царское правительство передало заказы на их изготовление союзникам. Одновременно русское правительство закупило некоторое количество противогазов английского и французского изготовления, которые оказались весьма несовершенными.

В конце мая 1915 года немцы решили испробовать действие ядовитых газов в районе Болимова и Боржимова.

С этого момента газы стали пугалом для всех русских солдат. Как следует защищаться от них, никто толком не знал. И одно упоминание о газах повергало солдат в панику.

Хитёр немец! Пока наши генералы себе затылки чесали, он приготовил нам хороший гостинчик! Все кровью умоемся… — зло усмехаясь, говорили солдаты.

Зловещие слухи дошли и до тяжёлой батареи Звонарёва. Вася Зуев, недавно вернувшийся из Петрограда уже прапорщиком, первый узнал о газах и поспешил к своему командиру. Звонарёв сразу понял, какое непоправимое несчастье может обрушиться на передний край русской обороны. Стараясь сдержать волнение, он присел на пустой ящик от снарядов. Звонарёва окружили солдаты.

57
{"b":"25924","o":1}