ЛитМир - Электронная Библиотека

Григорий Канович

Лейзер-Довид, птицелов

Был у сапожника Ханаана Мергашильского сводный брат – Лейзер-Довид, занимавшийся малодоходным в здешних краях и необычным для еврея делом – птицеловством.

– Еврею не подобает ловить птиц, – всякий раз твердил Ханаан, когда речь заходила о Лейзере-Довиде. – Нехорошо запирать их в клетку и усаживать на жёрдочку; лесные и луговые птахи должны свободно перелетать с ветки на ветку, с одного куста на другой. Представь себе, Хаимке, что было бы, если бы среди бела дня птицы ловили нас и уносили в своем клюве в непроходимую чащу или на непролазные болота.

– Кого – нас? – заикаясь от испуга, спрашивал у Ханаана Мергашильского его единственный наследник мужеского пола – десятилетний Хаим. – И маленьких детей? Да?

– И маленьких, и взрослых. Евреев и неевреев, – терпеливо просвещал внука Ханаан Мергашильский, насаживая на колодку чей-то поношенный ботинок.

Как ни силился Хаим представить себе предрекаемую дедом страшную напасть, он в своем детском воображении никак не мог её нарисовать. И неудивительно – как можно себе представить, что вдруг, неизвестно откуда, на еще не проснувшееся местечко налетает хищная стая, которая спускается с небес и без разбору хватает всех за шиворот – будь то дед Ханаан или любимый учитель Хаима – Бальсер, или тучный и добродушный доктор Пакельчик. Хватает, как безжалостный коршун курицу, и уносит куда-то в самую гущу дремучего леса, шумящего по обоим берегам тихоходной Вилии, или на непролазные, пузырящиеся неразгаданными тайнами болота. Хаиму хотелось спросить деда, какой же величины должны быть эти птицы и какими мощными – их клювы, чтобы они могли оторвать от земли и поднять в воздух даже худощавую и низкорослую бабушку Кейлу.

Но Мергашильский очень не любил, когда его спрашивали о чем-то не связанном с починкой обуви, а уж о птицах и вовсе слышать не хотел. В их видах он совсем не разбирался, мог легко перепутать грача со скворцом, синицу с красногрудкой, дрозда с трясогузкой. В отличие от брата Лейзера-Довида, слывшего великим знатоком птиц и знавшего назубок все их повадки, познания Ханаана кончались на домашних голубях и воробушках-попрошайках, к которым он почему-то относился с откровенной неприязнью.

– Твои голуби уже весь подоконник закакали, – сердился Ханаан на свою сердобольную жену Кейлу, постоянно подкармливавшую пернатых.

– Голубь – птица святая, – обречённо защищалась Кейла. – С кем во время всемирного потопа праотец Ной послал на землю благую весть? С тобой? Со мной? С голубем!

– Но ведь оттого, что твой голубь принес благую весть, он же какать на подоконник не перестал, – огрызался Ханаан Мергашильский.

Спорить было бессмысленно. Сапожник Ханаан считал, что на белом свете никто кроме него не может быть прав. Особенно воспламенялся он в спорах с теми, кто непременно подкреплял свое мнение ссылками на шестьсот с лишним Божьих мицвот или на Моисеевы скрижали с заветами.

– Господом нашим и впрямь сказано: любите друг друга, говорите правду, не обкрадывайте другого, не засматривайтесь на чужих жен. Да мало ли чего Создатель сгоряча наговорил нашему праотцу Моисею. И что в итоге? Кто из нас, грешных, наберется храбрости и без страха и стыда заглянет Всевышнему в Его всевидящие глаза?..

– А зачем заглядывать в Его всевидящие глаза? – простодушно спрашивала мужа смиренная Кейла.

– Как зачем? Чтобы каждый Отцу Небесному, не поперхнувшись, мог бы сказать: мы, Господи, чисты перед Тобой, мы следуем твоим заветам – любим ближнего, как самого себя, никогда не запускаем руки в чужой карман. Кто наберется храбрости и, эдакое сказавши, не омрачит Его лицо ложью? Может, только наш недотепа и отшельник Лейзер-Довид, – кипятился он, тыча острым шилом то в Кейлу, тающую, как свеча, от каждого его пламенного слова, то в безответные небеса.

И, отвергая заранее всякие возражения, сам же себе отвечал:

– Никто такой храбрости никогда не наберется! Ибо человек, пока он жив, старается извлечь выгоду не из заветов Господа, а получить ее от тех, от кого зависит его насущный кусок хлеба на земле, а не на небе. Во все времена, Кейла, грехи приносили больше доходов, чем святость.

– Какой же доход от грехов? – возражала Кейла. – Разве ты, Ханаан, у кого-нибудь что-нибудь в жизни украл, разве ты своим родичам и заказчикам когда-нибудь говорил неправду? Мог бы иногда для своей же пользы вообще рта не раскрывать – не всем нужна твоя правда. Другое дело мы, женщины. Если порой, например, и солгу ненароком, то не из желания кого-то ославить, а только чтобы подбодрить человека – я ведь, ты знаешь, всех жалею. А уж твоего брата – бобыля Лейзера-Довида, который развелся из-за птиц с миром, как с неверной женой, – особенно, – примирительно сказала Кейла, не боясь, что муж ее приревнует. – Так что не гневи своими речами Бога.

Бога сапожник Ханаан не желал ни гневить, ни улещивать. Нечего, мол, тратить время и силы на Того, кто создал все живое и, создавши, бросил на произвол судьбы. Глупо пускаться в долгие разговоры с теми, кому нельзя подбить подметки, починить туфли или сапоги. Что, мол, возьмешь с Господа Бога за облаками или со всех святых и небожителей, которые весь век ходят босиком.

– Если бы меня кто-то спросил, почему никто из нас никогда таким храбрецом не станет, я бы тому ответил: «А потому, что мы пока еще людьми не стали, мы еще пока звери, двуногие животные, для которых на белом свете нет ничего дороже, чем сытный корм и хорошо обставленная берлога», – с яростью, приглушенной хрипотой, доказывал он своей покорной избраннице.

Кейла ужасалась кощунству мужа и просила Бога не наказывать его за пылкость и неразумные речи. Она не соглашалась с Ханааном и только на Всевышнего возлагала все свои надежды. А на кого же еще? Несмотря на ворчания и косые взгляды мужа, Кейла заступалась перед Вседержителем за всех – за голодного воробья, чирикающего под окнами хаты; за бесстыжего голубя, испражняющегося на крыше; за своего непреклонного и неуступчивого мужа, ладившего с ней только в постели. Старалась она всегда замолвить доброе слово за Лейзера-Довида, редкого гостя в их доме, защитить его от несправедливых нападок мужа. Что с того, что он не сапоги тачает, а перебивается странным ремеслом – птицеловством, которое Ханаан и в грош не ставит.

В давние, истлевшие, как поленья в печи, времена, еще при царе Николае, до большой войны русских с немцами, ее, Кейлу, за Лейзера-Довида сватали. Но до хупы дело так и не дошло. Перед самым бракосочетанием жених неожиданно исчез.

– У тебя, Хаимеле, мог быть другой дедушка. Тоже Мергашильский, – однажды призналась Кейла своему внуку. – Но не сапожник, а птицелов.

– Этот Лейзер-Довид?

– Да. Твой дедушка до сих пор с ним не в ладах. Правда, тогда Лейзер-Довид еще не промышлял птицами. Работал в пекарне Файна, куда мы с тобой, Хаимеле, ходим за бубликами и на Пейсах покупаем мацу. Лейзер-Довид собирался стать пекарем. Но началась война, и русские захотели его забрить в армию. Тогда-то он и сбежал из местечка и укрылся в пуще, чтобы никто его не нашел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1
{"b":"259325","o":1}