ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Юношеский максимализм, — улыбнулась Тина. — Но, по сути, Алеша прав.

— Жизнь еще длинная, — рассудительно сказала мать и налила Тине в чашку бульон. — Поживем — увидим!

— Замечательный бульон! — отозвалась Тина. А пирожки показались ей такими вкусными, будто она раньше никогда ничего подобного в жизни не ела.

В предродовой палате положение пока было все то же. Время от времени в палату все так же входила акушерка. Все так же читал журнал Борис Яковлевич. Но схватки постепенно стали учащаться, и обе женщины уже лежали на спинах, держась за животы.

— Ленка, ты чё там делаешь? Я по тебе скучаю! Я жить без тебя не могу! — надрывался мобильник брюнетки.

— Иди ты на… — хрипло визжала ему в ответ девушка, едва вздохнув после очередной схватки, и швырнула в сердцах мобильник подальше.

Он полетел под кровать и стукнулся об стену так, что соседка подумала, что он раскололся. Ей тоже было несладко, но она как-то приспособилась сдерживать себя. Когда не было схваток, она не разговаривала, просто дышала и отдыхала.

— Ты спортсменка, наверное, — с завистью сказала ей темноволосая. — Умеешь собраться. А я так готова поубивать сейчас всех мужиков! Чтобы им хоть разок потерпеть такие муки!

Блондинка не ответила ничего, подошел очередной спазм, и она больше не могла ни о чем думать. Ей просто казалось, что все ее внутренности сейчас вывернет, как чулок, наизнанку.

— Терпите, девушки, осталось ждать часа три-четыре! — Акушерке было и жалко их, и в то же время она досадовала на то, что делают с собой эти женщины.

— Ну и дура я, что не сделала вовремя аборт! Заснула бы на игле, проснулась — все уже кончено! — в сердцах опять сказала темноволосая, когда акушерка ушла. Блондинка молчала.

— У тебя там внутри плод шевелится? — наконец спросила она.

— Еще как. Уж скорее бы перестал! — отозвалась соседка. Ее ужасно угнетало, что блондинка была не расположена к разговорам. За болтовней время всегда пролетает быстрее. «А на миру и смерть красна», — считала брюнетка.

— Перестанет ворочаться — значит, умер, — ни к кому не обращаясь, сказала блондинка.

— Все равно уже теперь, лишь бы скорее! Назад хода нет! Блондинка не ответила, а у темноволосой опять пошла схватка, и она, замолчав, схватилась за живот. Беленькая же внезапно горько заплакала и стала вытирать слезы маленькими крепкими кулачками. Потом она успокоилась на время и снова невидящим взглядом уставилась в потолок. Когда же в палату снова вошла акушерка, блондинка сказала:

— Не делайте мне больше укол! Позовите врача! Я хочу сохранить беременность!

— У-у-у! Додумалась! — ответила ей акушерка. — Раньше надо было соображать, а теперь уже поздно. Ребеночек-то уже того! — И она сделала руками характерное движение крест-накрест.

— Позовите врача! — заколотила изо всех сил блондинка кулаком о кровать. — Вы ничего не понимаете! Он шевелится — значит, живет!

— Он уже не шевелится, — сказала ей, вздохнув, акушерка. — Это матка сокращается, и возникает такое ощущение. Теперь уже все. На этой беременности поставь крест до следующего залета.

Блондинка схватилась руками за волосы, забилась на кровати, завыла. Акушерка побежала за успокоительным. Брюнетка, опешив от такого поворота событий, примолкла и уставилась на соседку во все глаза.

— Если ты сейчас оставишь беременность, ребенок может родиться инвалидом! — сказала она. Но блондинка не слушала, продолжала кричать и звать врача.

На шум пришел Борис Яковлевич.

— Пойдем-ка в родовую, посмотрим! — Он крепко взял блондинку за руку, поднял ее, встряхнул и повел в соседнюю комнату. После щелчка выключателя вспыхнули лампы, и в течение нескольких минут раздавались только междометия гинеколога да позвякивание инструментов, брошенных в тазик. — Беременность оставить уже нельзя! Поздно! — наконец сказал доктор. — Иди в палату. Скоро снова станешь небеременной и свободной.

Блондинка теперь заплакала тихо, но по крайней мере перестала выть и биться головой в подушку.

— Сделай ей успокоительное да не спускай с нее глаз. Даже если пойдет в туалет, — предупредил Борис Яковлевич акушерку. — Еще возьмет да руки на себя наложит. Вот будет история. Эти молчаливые, бывает, молчат, молчат, потом — бац! И выкинут фортель! Хорошо, если просто жалобу напишут, а то могут и из окна сигануть. Или повеситься.

Акушерка пообещала бдить, а Борис Яковлевич снова сел за свой стол. Не нравилась ему его нынешняя работа, ох как не нравилась. Ехать за город, черт знает куда, всю ночь сидеть без Ларочки. Он представил жену, ее кругленькое плечо, высовывающееся из-под одеяла, кудрявую и вспотевшую со сна голову сына и вздохнул. Они с Ларочкой так хотели поехать зимой в Словакию покататься на горных лыжах! И Сашку пора приучать. Взять ему инструктора. Каждый час небось стоит столько же, сколько все его нынешнее дежурство… Ничего, как-нибудь! И не на таких дежурствах бывали. Подумаешь, две девчонки! По сравнению с тем, как работал он раньше, это отдых! Маета от скуки, покуда всерьез рожать не начнут. А как разродятся, так он еще успеет часа два поспать. Тоже дело.

Шум мотора, крики и страшный стук в ворота отвлекли доктора от размышлений. «Кто это там барабанит как сумасшедший? Ведь есть же звонок!» — подумал он.

«Неужели так быстро за дамой приехали?» — подумали в свою очередь анестезиолог и Азарцев, выглядывая из окон большого дома. Охранник, задыхаясь со сна и хватая на ходу резиновую дубинку, кинулся к воротам.

Пациентка с голубыми волосами не давала никому покоя всю ночь. То ей казалось, что у нее сердечный приступ, то она утверждала, что у нее мог оторваться из вены тромб и закупорить легкое.

«Ну начитаются же газет и журналов!» — матерился про себя анестезиолог, всеми возможными аргументами доказывая, что никакой тромбоэмболии у нее нет.

— А зачем вы мне тогда перед операцией вены на ногах бинтовали? — говорила пациентка с таким видом, будто уличала его и Азарцева в содеянном преступлении.

— На всякий случай! Мы всем бинтуем, даже молоденьким девочкам! Так положено! — уговаривал ее Владимир Сергеевич. Потихоньку он стал сатанеть и поймал себя на мысли, что если разговор продлится больше пяти минут, то он не сможет сдержаться и огреет пациентку по собственноручно прооперированному кумполу чем-нибудь тяжелым! «И суд меня оправдает!» — подумал он.

Не давала она покоя и своему лечащему врачу из ЦКБ, беззастенчиво звоня ему три или четыре раза за ночь с азарцевского телефона. Наконец тот доктор не выдержал первым.

— Знаете, — сказал он, — если вы говорите, что вам так плохо и вас не лечат должным образом, вызывайте машину, пусть вас привезут в ЦКБ. Я приеду и сам осмотрю вас. Только тогда я смогу принять какое-либо решение.

— Хорошо! — кротко сказала больная и передала разговор Азарцеву. — Доктор считает, что меня надо немедленно перевести в ЦКБ! Чтобы там мне наконец оказали квалифицированную помощь!

— А как же перевязки? — спросил Азарцев. — Кто будет там за вами наблюдать?

— Я думаю, хирурги, которые делают там сложнейшие операции, уж как-нибудь смогут меня перевязать! — с пафосом ответила пациентка.

— Вызывайте машину! — ответил измотанный Азарцев. — Но имейте в виду, что за результат операции, раз вы нарушили условия договора, я ответственности нести не могу!

— А это мы еще посмотрим, кто будет нести ответственность и кто нарушил условия договора! — заявила больная, гордо вскинув голову.

— Тут ей никакой отек не мешает! — пробормотал присутствовавший при разговоре анестезиолог. И вот сейчас раздался этот громкий стук в ворота.

«Надо сказать охраннику, чтобы пропустил машину!» — подумал Азарцев и вдогонку ему крикнул:

— Открой! — А потом вдруг посмотрел на часы. — На Кольцевой, что ли, машина стояла? Из города до нас за полчаса добраться немыслимо.

От ворот донесся какой-то крик. Надрывный мужской голос то ли звал кого-то, то ли ругался.

— Не положено! — услышал Азарцев голос охранника и побежал к воротам. Анестезиолог тоже решил посмотреть, что происходит, вышел на крыльцо и стоял, освещенный светом старинных фонарей, на лестнице.

100
{"b":"25942","o":1}