ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

«Ненавидеть? — подумала Тина. — Нет, на это нет сил. Просто обидно, до чего коротка оказалась жизнь».

И все эти размышления, разговоры и процедуры который день происходили под ритмичный, временами прекращающийся, но потом начинающийся снова, негромкий стук, будто какой-то неугомонный ребенок отрабатывал удары в стену волейбольным мячом. Удары были не сильные, но раздражающие.

— У вас ремонт, что ли, где-то идет? — наконец, не выдержав, спросила Тина. Аркадий ей рассказал про больную, про консультации профессоров, про Дорна, про Мышку, про мужа больной.

— А ты-то ее смотрел? — спросила Людмила. Тине тоже это стало интересно.

— Смотрел один раз, — пожал плечами Аркадий. — Да в общем-то ничего не нашел. Определил только, что она не похожа на… — Он покрутил у виска пальцами.

— А ну-ка дай я посмотрю! — сказала Людмила. — Независимым взглядом гомеопата. Ну, просто из интереса. Дай халат! Денег с тебя за консультацию и за халат не возьму, не бойся!

Барашков с неудовольствием снял халат, Людмила пошла в соседнюю палату, а к Тине вошла ее старая школьная подруга Аня Большакова. Та самая Аня, которая после долгого перерыва встретилась Тине, глотнув со злости на жизнь немного уксусной кислоты, и та самая Аня, с которой они два года назад экспромтом пустились зарабатывать деньги пением под Новый год у кондитерской на углу Цветного бульвара.

Теперь Аню было не узнать. Куда девались то озлобление, та отрешенность, с которой она решила расстаться с жизнью, и тот шутовской облик, который приняла она, исполняя на улице арию Кармен. Теперь в палату впорхнула жизнерадостная, хорошо одетая женщина с сияющей улыбкой в глазах, с легкостью движений и грацией львицы, знающей себе цену.

— Лежишь! — сказала она, целуя Тину в щеку, не то осуждая, не то просто констатируя факт.

«Духи у Аньки хорошие, запах не помню», — как сквозь сон подумала Тина. Барашков, видя, что рядом с этой женщиной Тине пока не будет нужен никто, настолько она заполнила собой все пространство, утянулся вслед за женой.

— Лежу, — ответила Тина.

— А нечего разлеживаться! Надо вставать потихонечку, начинать заниматься делами! — Аня бросила сумку на столик, принялась выгружать из нее фрукты.

— Да ты что! Убери назад, — запротестовала Тина. — Я ничего не ем! Видеть еду не могу!

— Сама не съешь, медсестрам отдашь! — махнула на нее Аня. — Долго собираешься тут пребывать?

«Какая короткая у людей память… — подумала Тина. — Она словно забыла, как сама два года назад лежала в темной палате, отвернувшись к стене, и не хотела ни думать, ни есть, ни дышать. Теперь вот пришел мой черед. — Тина вздохнула. — Впрочем, хорошо, конечно, что она уже ничего не помнит. Будто проехала станцию, перегон какой-то на жизненном пути — и все, больше останавливаться там незачем».

— Как получится, — ответила она вслух.

— Не как получится! А чтобы через два месяца красивая была на премьере! Ты знаешь, какая замечательная у меня роль?

— Ты снова в театре?

— В другом, в драматическом. Теперь модно, когда оперные певцы исполняют драматические роли.

— Трех поросят? — не выдержав, спросила Тина. Она ведь помнила, что Анька всю жизнь проработала в детском театре.

— При чем тут поросята? Хотя и поросенка надо уметь сыграть! — не поняла подруга. — Нет! Теперь все кинулись в классику, в достоевщину. И у меня главная характерная роль!

— Неужели Настасьи Филипповны? — изумилась Тина.

— Ну, тоже знаток! — пожала плечами Анюта. — Я ж говорю — ха-рак-тер-ная!

— Значит, самого Мышкина? — переспросила Валентина Николаевна. — Теперь ведь все ставят с ног на голову.

— Да будет тебе издеваться-то! Роль генеральши Епанчиной! Очень хорошая роль, если ты Достоевского читала!

— В школе читала… — смутилась Тина.

— Вот я и говорю — если кто в школе не прочитал, дальше конец, ни в жизнь не прочитает! Времени на такой роман нет. А посмотреть в театре посмотрит. И надо так роль сыграть, чтобы персонаж запомнился вам, неучам, на всю оставшуюся жизнь!

— Желаю удачи! — от всего сердца сказала подруге Тина.

— Удача удачей, но я к тебе не за тем, — заговорщицки наклонилась к ней ниже Анюта. — У тебя, говорят, доктор знакомый есть, что делает чудеса с лицом! Дай телефон!

— А тебе зачем? Ты и так красотка! — удивилась Тина.

— Дай телефон! Какое твое дело? — чуть не зарычала на нее Анна.

— А что ты с собой сделать-то хочешь? — Тина совершенно не понимала, как можно улучшить Анину внешность. Она привыкла к ней такой, какая та была; все части ее лица казались совершенно правильно сбалансированными, и Тина просто даже не могла представить себе, что в этом, таком знакомом и даже дорогом с детства, лице можно что-нибудь изменить.

— Мне надо сделать нос! Этот у меня слишком длинный! Тина потеряла дар речи. Она знала Анюту с первого класса и никогда не замечала, что ее нос можно назвать длинным.

— Повернись! — попросила она. Аня гордо, как королева, повернула голову. Теперь Тина увидела, что нос действительно несколько длинноват. Но на самую малость, чем это было бы нужно. Но ведь всю жизнь, почти сорок лет, Аня прожила с таким.

— Убедилась? — значительно сказала Аня. — Ты никогда ничего не замечала, а я переживала из-за этого носа всю свою сознательную жизнь. Он, может быть, мне карьеру сломал! Мне из-за него ролей не давали! Надо было раньше операцию делать, да в голову не приходило и денег не было. А теперь муж, слава Богу, стал зарабатывать! Я тогда его здорово напугала, когда глотнула кислоты! — Аня захохотала. — Помнишь? Сразу засуетился!

Тина хотела сказать, что Аня это сейчас так говорит, а тогда, когда она сидела немая и опустошенная в приемном покое, ей было плевать, будет или нет ее муж когда-нибудь зарабатывать деньги. И уж тем более ей было плевать на ее нос. Но у Тины не было сил не только спорить, но даже просто слабо возразить, и поэтому она просто продиктовала номер телефона Азарцева.

— Только дай слово, что не будешь ссылаться на меня! — попросила она.

— Вот те крест! — перекрестилась Анюта и очень скоро ушла. У Тины даже сложилось впечатление, что она приходила не для того, чтобы навестить ее и поддержать перед предстоящей операцией, а для того, чтобы непременно узнать номер телефона косметического хирурга.

«Что ж, жизнь идет, и пусть идет!» — устало заключила Тина и, уже засыпая, вдруг отметила, что стук из соседней палаты как-то неожиданно прекратился.

17

Юлия Леонидовна в задумчивости пребывала у себя в кабинете перед окном. Она видела, как в специально купленных для этой цели резиновых сапогах Азарцев ходит вслед за садовницей по мокрой осенней траве, и та срезает для него последние в этом году хризантемы. Конечно, к ноябрьским праздникам у продавцов с юга опять появятся целые чемоданы этих роскошных белых и желтых шаров с лепестками, загнутыми наподобие птичьих перьев, и с листьями, будто припорошенными ранней изморосью, но это будут уже другие цветы. Московские хризантемы и ниже и меньше, но выносливее, крепче и свежее. Юлия знала, что Азарцев трепетно относится к цветам. Для каждого сезона у него были свои любимые цветы. Она же более всего всегда любила розы. Шикарные, бордовые, с толстыми крепкими стеблями, твердыми бутонами, числом чем больше, тем лучше. Она ставила их тогда в огромную напольную вазу и говорила:

— У меня как у примадонны!

Жаль только, что в последнее время ваза часто оставалась пустой. Сама себе покупать цветы Юлия терпеть не могла: «Что я, старая дева?» Кроме того, ей было жалко денег. Все равно что сразу выкинуть в помойку кругленькую сумму.

— Мне приходится все оплачивать своим трудом! — часто говорила она Оле и была права. Помощь Азарцева в основном состояла в том, что он давал ей работу. Правда, в последнее время у Юли образовалась и собственная клиентура, но мечталось о другом. Хозяйка! Быть хозяйкой везде, всегда — в чувствах, в доме, на земле, в собственной клинике — вот в чем состояли Юдины мечтания. Но пока ей трудно было осуществить их. Ее работодатель — бывший муж — ходил сейчас внизу по газону в саду в простой брезентовой куртке и кепке, будто какой-нибудь дворник, и с улыбкой расспрашивал о чем-то садовницу, подающую ему мокрые от утренней росы цветы. Когда он разговаривал с ней, Юлией, он давно уже так счастливо не улыбался. Садовница была толстая тетка с красным от ветра лицом и натруженными, привыкшими к работе в огороде руками, а она, Юлия, была, если ее раздеть, словно выточенная из мрамора скульптура Афродиты, стоящая у входа в клинику как наглядный пример того, как должна выглядеть женщина. Однако же для толстой тетки-работницы у Азарцева всегда находилось ласковое слово, а для мраморной скульптуры — нет. А раз не было ласковых слов, постели и близости, Юля не могла чувствовать себя полновластной хозяйкой.

74
{"b":"25942","o":1}