ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

«Дай Бог, — подумала она. — Чем черт не шутит, может, и действительно помогли горошинки той женщине!»

После ухода Ашота и Барашкова целый день у нее в палате толпились посетители, так что к концу дня она даже устала. Приезжали и мама, и отец. Причем мать рассказала, что она звонила в Краснодар Алеше, он был очень расстроен, когда узнал, что случилось. Сестра Лена прислала письмо, напечатанное на компьютере, с трогательными заверениями в любви и с пожеланиями скорейшего выздоровления. Затем позвонила подруга Аня и сказала, что оперировать их будут в один день, только Ане будут укорачивать кончик носа, а Тине удалять надпочечник. При этом Аня вскользь заметила, да так серьезно, что Тина даже не выдержала и засмеялась, что неизвестно еще, какая операция важнее — кончик носа будет виден всем, а то, что у Тины делается на спине или сбоку, будет видно, только если она пойдет в баню.

— В баню не пойду! — заверила ее Тина. — Баню я никогда не любила.

— Очень выгодно! Значит, вообще никто ничего не увидит, — успокоила ее Аня. — А на пляже можно носить и закрытый купальник!

— Конечно-конечно! — ответила Тина.

Уже вечером к ней в палату зашла Мышка. Она тихонько затворила за собой дверь, подошла к постели и робко присела. Тина почувствовала, что она пришла к ней не как врач, не как заведующая отделением и не с чем-то, что имело отношение к ее лечению. Мышка выглядела так, будто прежняя девочка-ординатор зашла к старшему товарищу посоветоваться о чем-то своем.

— Валентина Николаевна… — Маша опустила голову и положила маленькие ручки на колени. Тина подумала, что и у нее самой еще совсем недавно были такие же мягкие маленькие руки. Это почему-то умилило ее и вернуло к Маше прежнее расположение. Да в общем-то Тина никогда всерьез и не сердилась на нее. — Скажите мне откровенно, Валентина Николаевна, — начала Маша, — неужели вы считаете, что я в самом деле перед вами виновата?..

Тина посмотрела на Машу с грустью. «Разве до того мне сейчас, девочка, чтобы в чем-то винить тебя?» — говорил ее взгляд, но Маша упорно не поднимала глаз, уставясь в свои колени.

— Почему, — гнула она свое, — когда мы все работали в гораздо худших условиях, чем сейчас, вы умели держать все отделение в мире и согласии, а у меня ничего не получается? — Маша была готова заплакать. — Доход от отделения сравнительно небольшой, сотрудники вечно ссорятся, да и эффект от лечения, честно говоря, уж не настолько велик. Конечно, мы стараемся, выбираем больных, многим помогаем, но раньше, я ведь помню, раньше вытаскивали таких тяжеленных! Когда уже никто и не надеялся! А сейчас все время идет какая-то работа, которая кажется второстепенной… Нет той отдачи, как раньше! Нет и удовлетворения от того, что ты делаешь!

Тина помолчала некоторое время, будто собиралась с мыслями, потом сказала:

— Опыт приходит с годами. Придет он и к тебе. Надо знать, от кого что можно ждать. У нас в отделении были свои задачи, у вас теперь — свои. Ты стараешься, это видно. А Барашков и Дорн слишком разные по натуре, они при любых обстоятельствах не смогут жить в мире. Их надо еще кем-то разбавить, но человеком нейтральным, чтобы не принимал ни ту, ни другую сторону. Что касается моего заведования, то ты просто забыла, как Аркадий Петрович в свое время пенял и мне, что я ничего не могу сделать для отделения — ни стулья выбить, ни новый аппарат искусственного дыхания приобрести, ни кафель для туалета, ни что-нибудь еще. У вас же теперь туалеты, — Тина усмехнулась, — в порядке.

Мышка встрепенулась, и Тина, чтобы не дать ей возразить и договорить до конца, потому что любые споры были ей тяжелы, быстро сказала:

— Оптимальное решение посредине — врачи лечат, финансовые органы дают деньги и на стулья, и на все остальное. Так должно быть. Но Поскольку этого пока нет, и неизвестно, когда будет, и будет ли когда-нибудь вообще, то каждый исходит из своих собственных представлений о медицине и о жизни и поступает в соответствии с этими представлениями. Но большинство людей волнуют теоретические размышления о переустройстве чего-либо, только когда они сами здоровы или еще не очень тяжело больны. Так что я желаю тебе здоровья, детка! — Тина сказала эти слова тихо, но было видно, что она много уже думала об этом. — Во время серьезной болезни людей волнует нечто конкретно мелкое — принесли ли ему лекарство, сделали ли укол. Иногда это помогает выжить. Когда же болезнь заходит слишком далеко, как у меня, человек впадает в нечто, похожее на ступор. И это тоже приспособительная реакция — просто она помогает не выжить, а как можно менее болезненно уйти.

— Ну что вы! Надо бороться! — чуть не закричала в возмущении Мышка. — Нельзя падать духом! Надо верить в выздоровление, тогда и операция пройдет успешнее!

— Конечно-конечно, надо бороться! — улыбнулась в ответ Тина. — Обязательно надо, ты права! «Нас трое у постели больного — врач, болезнь и вера в выздоровление…»[7] — я все помню.

Тина похлопала Мышку по руке своим коронным успокаивающим жестом, который все они впоследствии переняли у нее, но Маша с огорчением поняла, что Тина сказала это ей только в утешение, чтобы не спорить., И еще поняла Мышка, что за время болезни какое-то новое знание, с которым она сама, Мышка, была пока не знакома, открылось Тине. И может быть даже, Мышка подумала об этом с ужасом, Тине открылось, что смерть, по сути, не так уж страшна и есть на самом деле альтернатива жизни.

18

Таня сидела в родительском доме на медвежьей шкуре, поднятой с пола и положенной теперь на диван, потому что у матери болела спина и ей приятно было ее согревать, завернувшись в шкуру. Таня сидела и молча ждала, когда отец закончит читать ей нравоучение.

«Как предполагала я тогда в Париже, так и получилось! — думала она. — Не успела приехать, как два часа выслушиваю . нотации! Господи, а ведь я так скучала по дому! Когда случился этот „Норд-Ост“, чуть с ума не сошла! Ну вот приехала. Все вернулась на круги своя, здрасте! Одно и то же который день!»

Далее «…если объединяются надежда и врач — болезнь отступает; если же вера в выздоровление уходит — врач теряет больного…» Она вслушалась, в голосе отца слышались с детства знакомые нотки.

— Что же ты делала там, в Париже, чему училась, если, вернувшись сюда, тебе даже не о чем рассказать?

— Ну что рассказывать, папа! Работа была однообразная, примерно по одной теме, и никого, как я поняла, особенно не интересовала. Так, дежурные отчеты для сбора информации плюс контроль за тем, что содержится у меня в компьютере. Своего рода промышленный шпионаж. Как я поняла, мои личные впечатления о Париже и о Москве тебя не интересуют?

— Меня все интересует! — взорвался Василий Николаевич. — Да ты не говоришь ничего, кроме как о своей подружке Янушке да о том, что не хочешь жить дома!

— Таня, что ты будешь есть? — крикнула из кухни Людмила Петровна. — Отбивные поджарить?

Таня подумала.

— Если можно, картошку с селедкой или пельмени из пачки! — Просьба была такой неожиданной, что мать вышла из кухни и встала в дверях.

— Селедки нет, — сказала она растерянно. — А про готовые пельмени ты ведь всегда говорила, что это еда для нищих младших научных сотрудников…

— Значит, как раз для меня! — засмеялась Таня. — Нет, правда, вкусы меняются!

— «И как постранствуешь, воротишься домой…» — отвлекся от своей мысли и процитировал отец.

«Сейчас начнет про дым отечества, — подумала Таня. — Слышать не могу! Слава Богу, Филипп (она теперь называла своего покровителя просто, без отчества) никогда не говорит таких пошлостей!»

— «…И дым отечества нам сладок и приятен!» — закончил Василий Николаевич.

Таня вздохнула: «И чего я сюда так рвалась?» Она представила заляпанные грязью московские улицы, огромные лужи по сторонам дороги, в которых плавали опавшие кленовые листья, сравнила эти воспоминания с теплой и чистой парижской осенью и почувствовала желание расхохотаться. Все равно что вареную картошку не мять, а нарезать аккуратными кубиками, каждый кубик полить оливковым маслом, сбрызнуть чесноком и лимонным соком и ковыряться в этих кубиках аккуратненькой вилочкой.

вернуться

7

Слова, приписываемые Гиппократу.

79
{"b":"25942","o":1}