ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Мы надеялись, что ты нас поцелуешь, – сказала Бенедетта и пододвинулась, уступая ей место.

– Я сохраню поцелуй для геронтократов, – ответила Майа и вернула шпильку Бенедетте.

Чердачная дверь чуть-чуть приоткрылась. Одна из собак Элен выскочила на крышу. У маленькой белой собачки не могло быть никаких дел на этой островерхой черепичной крыше. Но собака и шла совсем не по-деловому. Она заметила их и слегка поскользнулась от удивления. А потом принялась тявкать.

– Voici unraton! – воскликнула Бубуль. – Патапуфф, defends-moi!

Шуршание, вспышка золотистого меха. Приматы изворотливее собак. Проворнее обезьян зверя нет.

Собака залаяла от страха и с отчаянным визгом свалилась с края крыши.

– О мой бедный малыш, – проговорила Бубуль, крепко обняв дрожавшего Патапуффа, – ты потерял свою красную шапочку.

– Нет, я ее видел, – заметил Нико. – Она в желобе.

Бубуль нагнулась, подняла крохотную шляпку и надела ее на своего любимца. Все молчали, думая о последствиях.

– Нам лучше вернуться. Ты не знаешь, есть ли тут другой выход? – обратилась Майа к Бенедетте.

– Я специалист по выходам, – ответила Бенедетта.

Вчетвером они сели в метро и разъехались по домам. Как им казалось, это было самым мудрым решением. Майа отвезла Бенедетту к себе домой. Ей нужно было поговорить с ней о многом. Уже в два часа ночи они устроились в белом меховом кабинете немного поесть. В это время Новак позвонил ей по мобильному телефону актрисы. Экран был пустым и вызывал только голосом. Новак терпеть не мог синхронное видео.

– Больше ты не будешь встречаться в «Голове», – сердито заявил он.

– Почему?

– Она оплакивала свою собачку. Клаус тут ни при чем. Это было жестоко и глупо.

– Мне жаль, что так вышло, Йозеф. Все произошло совершенно случайно.

– Ты скверная девчонка и все только расстраиваешь.

– Я не хотела этого. Поверь мне.

– Элен понимает тебя гораздо, гораздо лучше, чем ты когда-либо сможешь ее понять. Она прекрасно держалась, совсем не злилась, но как она страдает! Она не позволит себе необдуманных поступков. – Новак вздохнул. – Сегодня вечером Элен была груба со мной. Ты можешь поверить в это, девочка? Это трагедия – видеть знатную даму вне себя от горя. На людях. Понимаешь, это значит, что она боится.

– Мне жаль, что она была груба.

– Если бы ты видела ее в молодости, Майа. Великая покровительница искусства. Женщина со вкусом и редкой проницательностью. Она бескорыстно помогала всем нам. Но вокруг нее всегда толпились прихлебатели, они ею пользовались. Она кормила их долгие годы. А они ей ничего не прощали. Конечно, они ее разочаровали. Но она простила тебя, знай это. Она может защитить тебя от куда больших опасностей. Она поддерживает молодых людей из сферы виртуальных миров. Элен до сих пор верит.

– Йозеф, – спросила Майа, – ты звонишь мне из своего дома?

– Да.

– Ты не думаешь, что линию прослушивают?

– У Элен есть такие возможности, – сказал Новак, понизив голос. – Но это ничего не значит.

– Мне жаль, что я устроила ночью такой тарарам. Ты меня ненавидишь, Йозеф? Прошу, не сердись на меня. Я боюсь, самое худшее еще впереди.

– Дорогая, я вовсе на тебя не сержусь. Мне жаль, но я должен признать: ты не сделала ничего, чтобы на тебя сердиться. Я очень стар. У меня не осталось ничего, кроме иронии и гордости, ну еще, быть может, бесполезной доброты. Боюсь, что ты становишься настоящей злючкой. Но я-то совсем не зол, мне не за что тебя ненавидеть. Ты всегда будешь моим любимым маленьким чудовищем.

Она не знала, как ему ответить, и повесила трубку.

– Он и в самом деле обидел меня, – призналась она Бенедетте и заплакала.

– Ты должна расстаться со старым дураком, – заявила Бенедетта, дожевывая кусочек пирожного. – И поехать вместе со мной в Болонью. Сейчас же, этой ночью. Наверняка есть какой-нибудь поезд. Это самый красивый город в Европе. Там такая архитектура, там коммуна и маленькие легкие самолеты. Ты увидишь аркады, они так красивы. У нас в Болонье потрясающие виды. Сходим с тобой в Институт красоты. Ты увидишь, как мы работаем.

– А я могу снять то, что вы там делаете?

– Ну что же...

– У меня получаются такие скверные снимки, – мрачно проговорила она. – Йозеф Новак не делает плохих фотографий. Иногда они великолепны, иногда просто странные, но плохих снимков у него нет. И никогда не было, он вообще не делает ошибок. А я... У меня нет ни одной хорошей фотографии. И суть вовсе не в том, что у меня плохая техника. Я могу научиться технике, но я по-прежнему не вижу.

Бенедетта отпила глоток раствора.

– Там, внутри меня, нет ничего, чтобы видеть, Бенедетта. Я могу быть красивой, потому что настоящей красоты без неправильностей просто не бывает. А я вся странная. Но быть красивой вовсе не означает, что со мной все в порядке. Меня нет как единого целого. Я вся состою из частей и, кажется, всегда буду из них состоять. Там, внутри, я – разбитое зеркало, и моя работа в виртуальности – это какое-то вечное пятно. Искусство сохраняется веками, но и жизнь теперь отнюдь не короткая. – Майа закрыла лицо руками.

– Ты хороший друг, Майа. У меня мало настоящих друзей, но ты мой истинный друг. И годы здесь ничего не значат, что бы ты ни думала. То есть значат, конечно, но иначе. Не грусти, пожалуйста. – Бенедетта принялась шарить в карманах жакета. – Я привезла тебе подарок из Болоньи. Чтобы мы смогли отпраздновать. Потому что теперь мы и в самом деле сестры.

Майа поглядела на нее:

– Мне подарок?

Бенедетта по-прежнему рылась в карманах. И наконец достала оттуда очки с присосками. Майа изумленно уставилась на нее:

– У них такой вид – я бы не хотела иметь с ними дело.

– Ты знаешь, что такое цереброспинальное переливание?

– К сожалению, знаю.

– Возьми их, пожалуйста, Майа. Позволь приложить их к твоей голове.

– Бенедетта, прошу тебя, не делай этого. Тебе известно, что я немолодая. Это может мне повредить.

– Конечно, это болезненно и небезопасно. Мне понадобился год, чтобы это приготовить. Но я постоянно чувствовала, что я на верном пути, я приложила эту штуку к моей голове. И она высосала из меня соки, а потом наполнила меня. Я подумала, что когда-нибудь, позже, смогу ею воспользоваться, если память будет мне изменять. А теперь я хочу, чтобы ты их взяла. Тебе нужно знать, кто я такая.

Майа вздохнула:

– Жизнь – это риск. – Она сняла свой парик.

Очки проскользнули по ее черепу. Прикосновение оказалось болезненным, но это было как раз хорошо, чтобы хорошенько прочувствовать. Жидкость просочилась, и Майа сразу стала спокойна, проницательна и разумна.

Майа почувствовала, что в нее влился рассудок другой женщины. Мысли не ее. Но ее жизнь. Непостижимое обаяние человеческого «я». Одиночество и легкая печаль от сознания собственной силы. Солнечная сторона прямолинейного, твердого юношеского самообладания. Неуловимый отблеск другой души.

Она закрыла глаза. Это было глубинное ощущение. Глубокий постчеловеческий экстаз. Сознание, прокравшееся в ее мозг, словно тень иного мира. А затем серое вещество стало медленно поглощать эту другую душу. Жадно всасывать ее миллионами крохотных пор.

Когда она очнулась, очков не было. Майа лежала, распластавшись на полу, а Бенедетта аккуратно обтирала ее лицо влажным полотенцем.

– Ты можешь говорить? – спросила Бенедетта.

Она попыталась открыть рот и зашевелила языком:

– Да, мне кажется.

– Ты знаешь, кто ты? – Голос Бенедетты был встревоженный. – Скажи мне.

– Это был истинный рай, – ответила Майа. – Ангелы снизошли. Тебе нужно держать это в каком-нибудь тайном месте. Не позволяй никому дотрагиваться. Это будет слишком жутко, слишком страшно, если к ним кто-нибудь прикоснется.

Бенедетта обняла ее.

– Прости меня, дорогая. Я знаю, как с ними обращаться. Я знаю, как они действуют. Я даже знаю, как мне надо было их тебе дать. Но не знаю, как мне самой уберечься от того, что я знаю.

69
{"b":"25966","o":1}