ЛитМир - Электронная Библиотека

Им более было дано жертвовать собой, словно они начисто были лишены инстинкта самосохранения, взамен него, обладая таким же безрассудным и слепым инстинктом сохранения всего живого. Много раз, глядя в глаза Лиит, он понимал, что эти существа, против всех ожиданий создавших их, являются квинтэссенцией любви, любви всеобъемлющей, неискаженным зеркалом Вселенной.

В тот черный день (он знал, он видел) ее отравляло это знание, это происходящее, эта суть, что как кислота, разъедала душу. Она, глотая сумеречный воздух, задыхалась, от эмоций, от чувств, от чужой боли. А у него не было сил, прекратить этот кошмар, не было сил, возможностей и знания. И в душе была такая же боль, боль предчувствия и понимания, знания, что он ничем не может ей помочь и ее спасти.

Он глядел, как тускнеет ее пламя, затухает на пронизывающем, стылом ветру чужой ненависти, понимая, что теряет свою мечту и свою любовь, тот светоч, который вел его по этой жизни. И чувствовал боль, зная, что теперь придется учиться жить без нее. Он не желал, не хотел без нее провести в этом мире и лишней минуты. Но был Имри, поразительный, большеглазый мальчишка, и была Лига, маленькая Лига, ожерелье из трех планет, то, что он должен был сохранить и защитить. То, что должно было стать его смыслом жизни с того момента, в который он ее терял.

Сенатор вновь вздохнул, чувствуя себя таким же потерянным, как в тот день, давным-давно, чувствуя непонятную боль потери. Лига, он вдруг, неожиданно понял, что теряет ее. Теряет давно, не остановив белокурую бестию, Локиту сразу, как только заподозрил. И хуже всего, что некому было дать ему дельный совет. Разве что Имри, но Имри и сам не знал, как поступать и что делать.

И в какой-то момент, вдруг, он пожалел, что все не завершилось так давно и сразу. Что этот бешеный танец страстей, мыслей, надежд, еще не окончен для него.

Как было бы просто уйти вслед Лиит. Тогда. Тогда не было бы этих сомнений, не было бы ничего, что тревогой грызет его душу. Или, ему было бы все равно.

Он остановился и мысленно отругал себя, чувствуя, что начинает малодушничать. "Отвык, — сказал он себе, — оброс жирком, сенатор, обленился. Как сытый кот, которому просто лень ловить мышей. В Закрытый сектор бы тебя, наравне со Стратегами, сгонять жирок с тела и извилин. Как там, они говорят: «Безвыходных ситуаций не бывает, а не видишь выхода, ищи вход, И надейся. На лучшее. Всегда».

Вот и надейся, и верь, и твори. Любя. Не смея ненавидеть, ибо ненависть разъедает душу. И кого ты ненавидишь? Слепцов, что, не видя солнца, утверждают, что миром правит мрак? Ну, так это — спорный вопрос".

Он постоял несколько секунд, чувствуя, что передышка необходима. И прислушался. Где-то недалеко, чудилось, кто-то тихо всхлипывает, словно устав плакать. Голосок был тихий, тонкий, и, возможно, это только казалось. Но он не смог заставить себя мчаться, как мчался, дальше, мимо, по своим делам. Он медленно пошел на голос, чувствуя, как мурашки начинают бежать по коже.

Холодало. А, может, так просто казалось. Легкий бриз касался кожи, слизывая выступивший на ней пот. Он отер бисерины влаги со лба и прислушался вновь. Где-то близко плакал ребенок, человечек лет четырех — пяти.

Сенатор качнул головой, и приблизился, присел на корточки совсем близко, там, где на скамье, укрытой от света звезд, примостилось существо с косичками, с зареванными глазами и куклой в руках.

— Привет, — проговорил он, глядя на нее снизу вверх, — ты что здесь делаешь, одна?

Девчушка посмотрела на него, словно впервые видя перед собой человека. И отерла слезинки, а он, чувствуя, что у той зареванное лицо и распухший нос, улыбнулся ей открыто и лучезарно, словно надеясь, что она угадает в темноте эту улыбку, чувствуя, что все хитросплетения интриг, отступая, отходят на второй план.

— Привет, — ответила она, все еще всхлипывая.

— Ты потерялась?

Она кивнула, собираясь, было снова зареветь. Поднявшись на ноги, присев рядом с ней, он обнял ее, погладил теплой ладонью по пушистым, легким, как пух, волосам.

— Я хочу домой, — проговорила девочка обижено.

— Ну, пойдем, — проговорил он, чувствуя, как она потянулась к нему, — доверчивый, маленький человечек, и как ее ладошка послушно легла в его руку, чувствуя его небезразличие и защиту. И желание помочь.

Он вновь, иронично усмехнулся, зная, что девочка не может в темноте видеть его лица. И бластера в руке, тоже, не видя. Это была странная парочка — отчаянный беглец, с оружием в руках и ребенок, что крепко, крепенько, держал в одной руке куклу, а другой сжимал ладонь этого бродяги, что так и не смог выпустить оружия.

Поколебавшись несколько мгновений, он вдруг откинул оружие в кусты, понимая, что ни к чему это, и что мальчишки из спецслужб могут здорово струхнуть, и со страху наделать глупостей, предположив, что он нашел заложника. Что же касалось эрмийцев, воинов Эрмэ, то... если предстояло иметь дело с ними, то, кто знает, помогло ли бы тут оружие.

Подняв девочку на руки, легкую, как пушинка, он прижал ее к груди, и почувствовал, как она тихонечко сопит носом.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Вики, — ответила она, — Вики Атоа. А ты кто?

— Сенатор, — усмехнулся он, — Элейдж.

Разумеется, она не поверила, только тихо хихикнула, примостив голову у него на плече, прошептала:

— Можно я немного посплю? Я так ужасненько устала.

А минуты через две, убаюканная его ровным, быстрым шагом она уже спала, обвив его шею одной рукой. А другой, все так же крепко, не отпуская, вцепившись в куклу, словно боясь ее потерять. Сенатор, глядя на это чудо, уснувшее у него на руках, тихо улыбался, словно кто-то подарил ему сказку. «Спи, — подумал он, — спи, маленькая, и пусть тебе снятся только счастливые сны. И мир твой, тоже, будет лучезарен, как и сновидения».

Ровным, быстрым, упругим шагом, он шел по сумрачным аллеям, выбираясь к порту, туда, откуда доносился невнятный шум и гул, туда, где его, без сомнения, ждали. Где, несмотря на темноту, кипела бурная жизнь, где от причалов отходили лайнеры, и уходили за горизонт, скользя над водной гладью, как белые, сильные птицы. И чем ближе он подходил к порту, тем чаще встречались люди, спешащие, и прогуливающиеся медленным шагом, кто-то смотрел на него, но недолго, кто-то не обращал внимания, на странного человека, спешащего куда-то с ребенком, доверчиво заснувшим у него на руках.

Элейдж шел, спеша окунуться в толчею и суматоху порта, памятуя, что скоро, совсем скоро, если его не подводила память, от причала должен был отойти лайнер, тот, который ему необходим, тот, который доставил бы его в Кор-на-Ри, в тихий город на семи островах.

Он понял, что его ждут, понял это, как только ступил на территорию, которую, по распорядку, патрулировали службы безопасности порта. Это было заметно, если знать, на что смотреть. И, улыбнувшись, с удивлением отметил, что, несмотря на это ожидание, сам он, словно невидимка, спокойно проходит сквозь посты. Словно ребенок у него на руках был как волшебная шапка-невидимка, таящая его от посторонних глаз.

И улыбнувшись вновь, он, сам, подошел к женщине, что носила форму службы безопасности, невысокой, спокойной, с мягким взглядом темных глаз, к которой вдруг проникся доверием, чувствуя, что человек, обладающий таким взглядом, не может принести ему неприятностей, просто доверившись чувствам, а не разуму.

— Что-то случилось? — поинтересовалась она.

— Вот, — проговорил он негромко, глядя на сонное личико девочки, — чья-то пропажа, сказала, что потерялась, я в парке ее нашел. Шел, от знакомых, срезая путь, слышу, как котенок пищит кто-то. Посмотрите по своей базе данных. Я если с ней возиться буду, то на свой лайнер точно опоздаю. Капитан меня и так не особо любит, а опоздаю — точно съест.

Вралось легко, но никаких угрызений совести он не испытывал. Женщина посмотрела на него, словно впервые увидев, скользнула взглядом, и перевела взгляд на девочку. Элейдж посмотрел на часы, отметив, что до отхода лайнера с полчаса, не более. И что стоит он у причала, совсем недалеко, маня своим стройным, светлым силуэтом, манит, дразня, приковывает взгляд, так, что и хочешь отвести взгляд, а не удастся.

102
{"b":"2597","o":1}