ЛитМир - Электронная Библиотека

Рокшар сидел на, нагретом за день, белом камне развалин. В небесах медленно догорал закат, проявляя звезды, направившие вниз колючки своих игл. Контрабандист отвел взгляд и посмотрел на мальчишку, развалившегося рядом на траве. Худощавый, бледнокожий подросток равнодушно обозревал окрестности. Перевернувшись с живота на спину, словно молодое животное, он посмотрел в небо и, закинув за голову руки, потянулся. Он впитывал тепло почвы, которого так не хватало в подземельях, наслаждаясь и радуясь ему каждой клеточкой своего юного существа.

Рокше вздохнул. В подземельях было тяжело жить, это было выживание, и лишь фанатическое, затмевающее разум, желание получить настоящую свободу могло заставить забыть о сырости, зловонии, потемках. О том, что почти не было еды. Каждое утро, каждый вечер кто-то из таких же юных, совсем юных мальчишек уходил на промысел. Кто-то крал деньги у подвыпивших контрабандистов, кто-то как-то иначе добывал пропитание. Настоящий праздник наступал в те дни, когда удавалось совместить приятное с полезным — и наказать зарвавшегося богатея из местной, недавно появившейся знати, и заодно, прежде чем сжечь дом, вымести дочиста провизию из его закромов. И провизию и деньги, и то, что можно обратить в деньги.

Можно было спорить, но Рэна мало напоминала территорию Лиги, хоть совсем недавно входила в ее состав. За пять лет изменилось все. Глядя на жизнь повстанцев и простых горожан, Рокше невольно вспоминал Эрмэ. Трудности подстерегали на каждом шагу, трудности и нестабильность, отсутствие уверенности в том, что принесет следующий день. А в то, что он может принести нечто хорошее, почти никто не верил. В этом мире легко было только терять — деньги, дом, семью, родных, саму жизнь. В этом мире очень трудно было что-то найти, — любовь обесценилась, да большинству было не до любви, все мысли были об одном — как выжить, если мир сошел с ума.

В этом мире царили агрессия, обман, продажная любовь, в этом мире в воздухе витал аромат страха. В этом мире трудно было верить и, надеяться, ибо надежды почти никогда не сбывались. И нужно было быть фанатиком, что б забыв обо всем, творившемся вокруг, помнить ту, старую Рэну, при воспоминании о которой, у всех выступали на глазах слезы.

Он, глядя на Иланта, поражался его целеустремленности и воле, с которой тот организовал этот фронт сопротивления. И если сначала казалось, что все планы Арвиса наивны и неосуществимы, то с каждым прожитым среди повстанцев днем, сомнений оставалось все меньше. Сначала казалось, что этих недовольных — горстка, что их легко уничтожить, заставить замолчать. Да, у повстанцев практически не было оружия, да не было, практически не было грамотных командиров, не было медикаментов, порой не было даже провианта. Но они были одержимые, это были люди, которым нечего терять, нечего, кроме рабства и лохмотьев, что едва прикрывали худые, изможденные работой тела.

Они напоминали Рокшару эрмийских рабов — эту презренную низшую касту, но было и отличие. Эрмийцы никогда б не посмели поднять головы. А эти грезили, видя сны о свободе. Ждали своего часа, часа в который могли б подняться, что б вернуть все на круги своя.

И теперь он не мог бы сказать, что их мало, слишком мало. Недовольных был целый город, в каждом доме, за каждой стеной жили те, кто подхватили б восстание, начнись оно. Новые люди приходили каждый день, приходили бежавшие от хозяев рабы, приходили горожане, задушенные налогами, измученные страхом за близких, за самих себя.

В ночных вылазках многие гибли, но на смену им приходили новые и новые люди. И глядя на это беспрестанное пополнение рядов, Рокшар невольно признавался, что только поддержка контрабандистов может сейчас помочь удерживать Ордо власть в своих руках. Только контрабандисты могли б смести это ночное воинство крыс, сломать им хребет. Или Эрмэ.

Эти люди все еще желали надеяться и любить. Эти люди, как завороженные слушали голос аволы и голос Ареттара, напоминавшие им о той, иной, утерянной ими жизни, о свете звезд, о дружбе, о братстве. Эти люди молчали, слушая Сагу о Странниках, и смеялись его фривольным куплетам.

Ареттар был их знаменем, знамением и пророком. К нему относились совсем иначе, чем к Иланту, скорее как к талисману, что заставляет найти силы и переломить судьбу, чем как к вождю.

Ареттар появлялся нечасто, приходил, как правило, ночью, словно материализуясь из стылого воздуха подземных тоннелей. Ареттар, которого не замечали до тех пор, пока он сам не желал стать замеченным. Он стоял в уголке, оглядывая это ночное воинство, и на губах его всегда блуждала улыбка — добрая или злая, судя по настроению и слышанным им новостям. И глаза смотрели то мягко, то колюче.

Его взгляд было трудно выдержать. Этот был один из тех редких взглядов, которые невозможно было игнорировать. Смотрел он в лицо или в спину, все равно это внимание было материально ощутимо, вызывая дрожь или озноб, чувство бегающих по коже мурашек.

«Если ты понадобишься мне, где я могу тебя отыскать?» — спросил певца однажды Илант, и Ареттар рассмеялся, ответив: «Я — ветер. А ветер знает, когда следует прийти». Впрочем, уходил Аретт так же неожиданно, как и появлялся, исчезая из поля внимания, покидал повстанцев так бесшумно и незаметно, словно растворяясь подобно утреннему туману.

Рокше невольно поежился, вспомнив, как певец, обратив внимание на нож, висевший в ножнах у его пояса, усмехнулся. Усмешка прожгла до костей, отчего-то невольно захотелось исчезнуть, так неприятен был его пристальный, словно бы говорящий взгляд. Певец подошел к нему позже, через два или три дня после первой встречи, подкрался бесшумно, как привидение, так, что он не сразу заметил, что не так одинок, как казалось.

— Привет, — проговорил Ареттар, грызя стебелек травы, и глядя безразлично, в сторону.

— Мир тебе, — отозвался Рокше, и вновь заметил тень усмешки исказившее это лицо. Глаза перестали быть безразличными, посмотрели внимательно, но беззлобно.

— Дай ножик, — усмехнувшись, попросил певец.

— Зачем? — удивился Рокше.

— Дай, а то порежешься, — проговорил певец, не тая насмешки.

Он взял нож из руки Рокшара, повертел его, рассматривая внимательно, со всех сторон. Нож словно слился с рукой Ареттара, а певец, забавляясь, вертел его, словно привыкая и к тяжести и заодно оценивая балансировку. Неожиданно лезвие остановилось на расстоянии ладони от лица юноши, Аретт чуть крепче сжал рукоять, и лезвие словно взорвалось, ощерившись торчавшими в разные стороны колючками.

Рокше вздрогнул и отпрянул, а певец все так же, молча, усмехнулся и перекинул нож из руки в руку, вернул его хозяину.

— Ты не знал? — спросил он, глядя в лицо Рокшара. Все так же, не переставая улыбаться.

— Нет, — ответил контрабандист.

— Такие ножи на Эрмэ носит только охрана Императора, — проговорил певец тихо, усмехнулся и покачал головой, — странно что-то. Илант сказал, будто ты был рабом Юфнаресса. Он не напутал?

— Нет. — ответил Рокше, чувствуя, как вопрос полоснул по душе, не хуже, чем полоснул бы этот нож по плоти.

— Тем более странно. Воин Императора может быть рабом только самого Императора. Аксиома. Ты не находишь, что это какое-то странное исключение из правила?

Он вновь посмотрел, словно пытаясь проникнуть в рой мыслей, бродивших в голове юноши. Словно пытаясь найти ответ, что несет этот случайный человек — опасность, угрозу? Или он искренен в своих словах, действиях, желаниях. Взгляд царапал. Подозрение, вот что в нем жило, что определяло сейчас настроение певца. Рокше посмотрел на него. Посмотрел прямо, понимая, что не совершил и не собирается совершать ничего постыдного.

— Я не знаю, — проговорил он, — почему Юфнаресс подарил или дал мне этот нож. Я не знаю, зачем. Я даже не знал, что такие ножи носит охрана Императора. Если он вам нравится — возьмите его себе. Я больше к нему не прикоснусь.

— Не стоит так ершиться, — проговорил певец, подумав, — и не стоит кидаться такими подарками. Не каждый имеет право на такой нож. Но все же, спрячь его, на всякий случай.

44
{"b":"2597","o":1}