ЛитМир - Электронная Библиотека

Он помнил совсем другой мир, в котором прошло его детство, отца, про которого иногда за глаза, говорили, будто он — сумасшедший. Там, на родине, не стремились понять тех, кто отличался от других, налепляя обидный ярлык, но отца это, как будто, совершенно не трогало.

Говорили, что он пришёл в селенье больным, голодным, почти ничего не понимающим из того, что происходило вокруг. Отец был не таким как все, у него были рыжие, коротко стриженые волосы, светлая кожа, пальцы, словно не знавшие грубой работы.

Он был странным. И, даже, говорил как-то по особенному, быстро и не пришёптывая. Вечерами он долго смотрел на звёзды, словно выискивая среди них что-то, о чём знал он один. Иногда улыбался, словно что-то найдя. Говорил непонятные вещи.

Мать была тихой, скромной, как и положено женщине, она больше молчала, глядя на мужа, иногда, украдкой плакала. Мать он понимал. И любил, как можно любить только мать. Сидя рядом, когда она готовила или вязала из грубой шерсти тёплые вещи для них обоих, смотрел на её лицо, словно светившееся изнутри особенным светом.

Она казалась ему самой красивой женщиной в селении, возможно оттого, что её глаза лучились каким-то особым тёплым светом, которого он не видел в глазах других женщин.

Возможно, оттого на неё заглядывались и другие мужчины. Он прекрасно помнил, как в один из дней к матери подошёл страж местного богача, подошёл, загородил дорогу и грубо, с насмешкой сдёрнул с головы платок, покрывавший тёмные, смоляные косы, не обращая никакого внимания на мужчину шедшего за ней.

На отца редко обращали внимание, не принимали всерьез. Да и кому это надо — всерьёз принимать сумасшедшего? Наглая улыбка на лице незнакомца стала лишь шире, когда тот подошёл ближе.

— Не балуй, — тихо и как-то неожиданно основательно и внушительно проговорил отец.

Стражник замахнулся. Что произошло в дальнейшем, никто так и не сумел разобрать, не поняли, как это удалось, но только не прошло и нескольких секунд, как страж валялся в пыли с заломленными за спину руками и перекошенным от боли лицом.

— Я же говорил «не балуй», — тихо заметил отец, — слушать людей иногда надо.

Он проволок стража через всё селение, держа за одну руку и ухо, как нашкодившего мальчишку, отшвырнул его от себя и, пожав плечами, развернулся и пошёл назад. После этого не нашлось ни одного человека, которому б захотелось назвать отца сумасшедшим. Этот поступок принёс уважение, которого не было ранее, и какую-то робость, которая лишь огорчала отца, словно он предпочитал слыть безумцем.

А в какой-то день он пропал, исчез, ушел с вечера, никому не сказав ни слова. До этого он долго сидел на улице, как обычно, глядя на небо, по которому катились вниз звёзды. Одна из них крупная, и самая яркая, казалось, упала рядом. Звезда, о которой сказали, что она рождена дыханием старого дракона.

Отец вернулся лишь через три дня, усталый, и какой-то странный, на лице постоянно сменяли друг друга радость и омрачённость. Встав на пороге, он оглядел скромное жилище, подозвал его, мальчишку, к себе, провёл рукой по рыжим, как у него самого, чуть вьющимся волосам, поднял на руки. Прижал к себе и отчего-то долго — долго молчал. В глазах отца стояли слёзы.

Молча, ничего не говоря, он собрал провизии на несколько дней, аккуратно уложив всё это в узел, взял за руку мать, его подхватил на руки.

— Всё, — проговорил перед тем, как перешагнуть порог, — дождались...

Шли долго, мать ничего не спрашивала, он сам почему-то тоже боялся спросить, куда они идут, зачем? Просто было ощущение, что иначе — нельзя, что так нужно. Две ночи они провели под открытым небом, благо стояло жаркое, засушливое лето.

И глядя на звезды, мерцавшие с небес, он вдруг услышал то, подобное чему никогда не слышал, не знал. Нечто неправдоподобное, такое чего быть просто не могло, что звезды — не просто булавки, пришпиленные к небесной тверди, что никакой тверди на небе нет, а звезды, маленькие как светлячки — те же солнца, только очень далёкие, и оттого кажущиеся такими маленькими и холодными. И что около этих солнц кружат иные планеты, иные миры, и на этих мирах тоже есть люди.

А на утро они вышли на окраину леса, и кроны, сомкнувшись над их головами, укрыли небо от них, и от зноя, что изымал силы. Через несколько часов пути по прохладе леса они вышли на большую округлую поляну, заросшую цветами. На другой ее стороне, укрытое в кустах, притаилось чудище, скупо поблёскивающее боками, цвета черной стали.

Рядом с чудищем сидел на траве человек, грыз травинку, посматривал на гостей сдержанно. Человек, что был, как и отец, рыж, светлокож, когда поднялся на ноги, оказалось, что он высок. И говорил он так же быстро, почти не пришёптывая, как и отец. Открыто улыбнувшись мальчишке, он потрепал его по рыжим вихрам. И мальчишка понял, что он такой же, непохожий на людей из селения, такой же, не от мира сего, как и отец.

А потом был полёт, диковинное чувство, настолько сильное, что позабыть его он не смог. Чудище набирало высоту и мир под ногами, отдаляясь, становился похожим на прекрасный рисунок, начертанный голубым и жёлтым. Мир сиял и казался прекрасным, и в этот момент пришло озарение, пронзительное, острое.

«Безумцы, — кольнула тонкой иголочкой мысль, такая непохожая на те, которые были раньше, — безумцы те, люди в селении, а отец не безумен. Просто он видел то, что от них закрыто. А они не знают, и потому не смогли понять».

Перевернувшись вновь, как дельфин, Ареттар развернулся и поплыл к берегу, туда, где оставил лежать на песке одежду. Он предпочёл бы забыть нечто из того, что было потом.

А был полёт, неполадки, прыжок, выведший корабль куда-то далеко от миров Лиги. Было что-то странное в поведении матери, словно она чувствовала своим, более тонким чутьем дикарки то, что было закрыто от цивилизованных пилотов Лиги, то, что смутно, может быть, кроме неё чувствовал лишь отец.

Однажды она подняла его среди ночи, разбудила, без жалости вырвав из страны грёз, накинув на его плечи одеяло, поволокла из каюты. На корабле было что-то не так, не было постороннего шума, но он чувствовал, чувствовал кожей на спине и каждой клеточкой тела, что в маленьком мирке корабля происходит неладное. Он смотрел на её встревоженное лицо, на глаза, что не утратили мягкого сияния, несмотря ни на что. Идя, она оглядывалась по сторонам, шла тихо, и старалась скрыть его.

От каюты до трюма было и вовсе недалеко, несколько десятков шагов. Она втолкнула его в приоткрытую дверь, приказав сидеть тихо, как мышь, и ждать. Ждать, пока она не вернётся. Потом дверь закрылась, и он остался один. В темноту трюма не проникали посторонние звуки, а ожидание тянулось вечность.

Он сел в угол, подтянув к подбородку ноги, прикрыл глаза. На душе было тягостно и тоскливо, и это длилось вечность, потом он заснул. Когда проснулся, рядом так же не было никого. В воздухе чувствовался какой-то непривычный, неприятный запах. Он исследовал свою маленькую темницу, пройдя от стены до стены, и вновь прислушался. Вокруг царила тишина, настолько полная, что звенело в ушах. Он вновь вернулся в облюбованный угол и тихо заплакал, стараясь не всхлипывать.

Так, тихо плача он заснул вновь. Проходили часы, складывающиеся в сутки, хотелось есть, ещё больше хотелось пить, и было ясно, что никто не вернётся, никто не придёт.

Дома ему приходилось видеть, как это бывает, для него не было тайной, что случается так, что умирает кто-то близкий и дорогой. И сколько не плачь, не проси, не молись, этот человек уже не вернётся. Он тогда не понимал, что обречён сам, но тоска по матери и отцу, по любви и ласке были настоль сильны, что сердце сжималось в комок.

Лишь потом, много лет спустя, получив доступ к архивам Стратегической разведки, он узнал, что же, на самом деле, произошло.

Корабль нашли меньше, чем через неделю, после того, как он пропал, не вернувшись с исследовательской станции на орбите одного из Закрытых Секторов, как должен был, на Софро. Вычислили по следу — возмущениям вакуума, вызванных переходом, который вывел далеко за окраину изученной, исследованной части Галактики.

61
{"b":"2597","o":1}