ЛитМир - Электронная Библиотека

Это было все равно, что предложить обычному человеку ослепить себя, лишить слуха. Жить в мире беззвучной темноты. И он не мог переделать себя, мир, без окружающих отголосков чужих мыслей, был бы бесконечно пуст, хоть иногда он был бы готов расстаться с этим даром, отринуть свою иность, быть таким, как все. Но... и он прекрасно это понимал, что с этим даром не расстаться. И, сомневаясь, он вспоминал....

Дом, что смутно снился иногда во снах, ласковые лучи света, лицо матери и лицо отца. Эти люди были столь непохожи, что любой другой, человек, не Аюми, не смог бы понять, что их так властно и полно заставляло принадлежать друг другу, что заставляло отражения любви не гаснуть на их лицах. Их мысли были друг о друге, они, как трепетная ласка, как нежность, как свет, изливались из каждой из этих душ. Они, эти двое, ни на секунду не могли забыть друг о друге, напоминая о своей любви, не взглядом, так мыслью, светлым посланием нежности. И так же, полно и безраздельно, как друг о друге, эти двое помнили о нем, и так же это внимание рождало в его душе тепло, словно на него всегда смотрело солнце.

Там, дома, было так естественно чувствовать голоса чужих мыслей, ловить их, словно птицу за хвост. Там невозможно было представить, что существуют иные миры. Совершенно иные, где невозможна эта полная открытость мыслей, дум и чувств, где каждый носил свои мысли при себе, и никого не одаряя ими, словно теплом...

Посмотрев в лицо Юфнаресса, Имрэн отметил, что выражение неверия проходит, сменяясь на любопытство, и еще проявлялись опасения. И даже сам секретарь сенатора не смог бы сказать чего в нем больше — опасений или любопытства.

Глядя на Имрэна, тот чувствовал, что внутри возникает какая-то необъяснимая, поразительная пустота, словно кто-то вынул кусочек души. Был страх, и было облегчение. Надежда, что не придется больше лгать и мимолетная мысль о смерти. Юфнаресс, чувствуя дрожь в кончиках пальцев и всем теле, смотрел на Имрэна устало. Во взгляде темных, внимательных глаз отразилось смятение и тоска.

— Имри? — проговорил секретарь, чувствуя, что солгать этому мальчишке напротив не сможет, и потому, лучше вовсе не лгать.

— Ты — человек Локиты? — проговорил Имри, побарабанив ладонями по коленям.

— Шпион, — тихо вздохнул Юфнаресс.

Все остальные слова замерли на языке, все, что он желал сказать вызвало у него самого разве что усмешку. Оправдания, нелепые оправдания, которым не было места. Он отлично знал цену словам, понимая, что можно сказать все, что угодно. Тем более, пытаясь оправдаться. Он не желал оправданий, не желал играть в эту игру, и оттого, пожав плечами, заметил:

— Ну, да, я шпион Локиты, — проговорил он спокойно, словно не желая терять призрачное, ненастоящее чувство собственного достоинства, которое лопнуло бы как мыльный пузырь, начни он искать себе оправданий. — Не хочешь спросить, почему и зачем?

Имрэн зябко передернул плечами.

— Не хочу, — заметил он. — я и так знаю.

Юфнаресс спокойно и равнодушно пожал плечами.

— Я, Имри, более всего хотел бы выйти из игры, — признался секретарь неожиданно для самого себя, — но... это мне не по силам.

Он невольно вспомнил высокомерное выражение на лице Леди, ее голос сладкий и угрожающий одновременно. Власть, которой она располагала здесь, на Софро, и власть к которой стремилась на Эрмэ. Ей было мало этой власти, и власти женских чар, она хотела чего-то совершенно недостижимого. Хотела власти абсолютной и безраздельной. И он невольно пугался, чувствуя эту ненасытную алчность, желание, которого не утолить, понимая, что попал в неприятнейшую ситуацию, из которой нет выхода.

Эта женщина, Леди, была подобна черной дыре, затягивая в водоворот своих стремлений, в свершение своих авантюр всех тех, кто попадал в поле зрения, на ком она останавливала взгляд, кто казался ей подходящим материалом, перемалывая внутренний мир и судьбы, перестраивая суть человека в соответствии с тем, что ей казалось нужным.

Она так легко и просто использовала слабости людей себе на пользу, что казалось — ей это не стоит труда, а когда человек оказывался достаточно сильным, то, умело играя на струнах человеческих чувств, так же легко и виртуозно обращала достоинства в слабости. Она была схожа с опытным кукловодом, что, дергая за ниточки, ведет куклу туда, куда ему нужно.

Вздохнув, Юфнаресс прикрыл глаза, иногда он чувствовал себя такой марионеткой, правда, чаще, намного чаще — подопытным кроликом. Иногда казалось, что Леди не сводит с него глаз, словно бы желая понять, на что он способен, а на что — нет. И только поэтому он имеет толику свободы.

Но эта малая толика была слишком мала, ее воздуха не хватало, что б вздохнуть полной грудью. Полглотка воздуха, вместо полного вдоха, это было так мало. И было мало полусвободы, полурабства, и невозможность выйти из ее интриг, не нанеся урона, грызла его изнутри, подобно болезни.

А Имрэн стоял рядом, не сводя взгляда рыжих, янтарных глаз с его лица, словно чего-то ждал. От этого взгляда смущение становилось все более явным, отойдя к окну Юфнаресс, посмотрел вниз, на сад, на отблески огня, сиявшие вдали. Прислонившись лбом к стеклу, почувствовал, как горят виски и щеки и лоб, как от неведомого огня закипает кровь.

Имри тихонечко опустился в кресло перед монитором, просмотрел быстро данные.

— Знаешь, — проговорил он, — наверное, я многого не понимаю, но... что мешает тебе выйти из игры? Что мешает тебе перейти на сторону Лиги, я ведь так понял, что ты очарован ей.

— Лига, после Эрмэ, что сад после пустыни, — проговорил Юфнаресс глухо, — но, Имри, я уже сделал одну ошибку. Один раз я поставил на Эрмэ, на власть, и если рассуждать здраво, то, Лиге не устоять теперь. Уж лучше мне сцепиться с Леди и Императором, чем теперь отколоться от них. Исход, в любом случае — один

Юфнаресс тихо прошелся по комнате. Не глядя на Имрэна, отошел к окну, отдернул тонкую ткань портьер. В садах стояла оглушающая тишина, даже птицы не пели. Только издалека доносились стертые расстоянием звуки. Да где-то, где-то рядом, но тихо, кто-то терзал струны аволы. Ее мурлыкание было едва слышно, а голоса человека не слышно было совсем.

— Что мне делать, Имри? — тихо спросил Юфнаресс, не оборачиваясь.

— Это по тому, чего ты желаешь достичь, — отмахнулся Имрэн, не отходя от дисплея. — У каждого свои желания, которые он и стремится осуществить. Вот, к примеру, ты говоришь, что Лиге не устоять, соответственно....

— Процесс распада уже пошел, — безжизненно подтвердил секретарь, — только не стоит думать, что началось это всего с десяток лет тому назад, когда Аторис Ордо поднял бунт на Рэне. И не сейчас, когда начались неприятности с Чиачиллит. Эрмэ, как бы велика не была ее мощь, не в состоянии съесть весь пирог целиком и не подавиться. Раскалывать этот мир она начала давно, лет с пятьдесят назад, просто сейчас это стало очевидным. И сначала она разорвет Лигу по кусочкам. Потом подберет планету за планетой, как крошки пирога. И нет силы, что б могла остановить ее. Однажды Аюми спасли этот мир. Но сейчас в этом мире нет Аюми.

Имрэн качнул головой, отвернувшись от дисплея, посмотрел на Юфнаресса. На лице секретаря проступила явная, нечеловеческая усталость, усталость так легко читаемая в выражении глаз и напряжении губ. Усталость, что происходила от постоянного напряжения и не самых радостных дум.

— В этом мире нет Аюми, — эхом откликнулся Имрэн и спросил, — но разве нет ничего, что могло б остановить Империю?

— Ничего, — вновь вздохнул Юфнаресс, — сейчас в этом мире нет такой силы, что б могла остановить Империю. Законы Вселенной, — как говорит сенатор, — на этот раз дали осечку.

— Но почему? Почему ты так уверен?

— Знаешь, Имри, Империя исчерпала свой сырьевой запас, полностью, пополнить его она может, лишь поглотив Лигу, получив ваши миры. Так что, хочешь или нет, но и Эрмэ пошла на авантюру отчасти от безысходности. И тем страшней будет война. Эрмэ некуда отступать. Если она промедлит, если не сможет ударить, то настанут темные века, века регресса. Так было не единожды, но в этот раз, Эрмэ погибнет, если не нападет. Погибнет совсем. Навсегда. Ты не знаешь, в какой цене и хлеб и вода, и ты не знаешь, насколько Эрмэ необходима свежая кровь. Не знаешь. Ты многого не знаешь об Эрмэ. Все видят ее силу, не понимая, что эта сила исходит из слабости, но ...Империи некуда отступать. И это — правда. Отчаянье, вот что движет нами, что двигало мной, когда я согласился служить Локите. Эрмэ на грани гибели, и этот шанс — ее последний шанс.

85
{"b":"2597","o":1}