ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Старлиц нашарил телефон и набрал номер.

– Shtoh vy khotiti?

– Виктор? Это Леха Старлиц.

– Вы на Кипре?

– Нет, на Гавайях.

– Гавайи? Телевизионный полицейский боевик? Брюнет, автокатастрофы, негодяи, револьверы?

– Да, нет, может быть. Я насчет группы, Виктор.

– Можете раздобыть мне грин-карту?

– Виктор, с группой ничего не случилось?

– Как же не случилось! – Виктор громко облизнул губы. – Одна из них умерла.

– Ты мне уже говорил. Француженка.

– Кто, та? Нет, теперь Итальянка.

– Ты шутишь! Итальянка?!..

– Утонула в гостиничном бассейне. Наркотики, купание... Все как обычно.

– Где сейчас группа? Где Озбей?

– Мехмет Озбей в Стамбуле, дрессирует новую Итальянку. Это будет мусульманка из Албании.

Старлиц застонал.

– Твой дядя близко? Передай ему трубку.

– Вы что, пьяны? Кажется, вы напились. Мой дядя все еще труп, Леха. Он находился на авиабазе в Белграде в первый натовский налет. Разве вы не помните?

– Он жив.

– Даже если бы Пулат Романович был жив, вы бы не смогли с ним поговорить. НАТО напало на суверенное социалистическое государство и взрывает все электростанции и телефонные узлы.

– Не болтай глупости. Авианалеты всегда лучше выглядят на бумаге, чем если взорвать телефонную станцию.

– Даже если бы мой дядя был жив, а югославские телефоны работали, он бы с вами не поговорил, потому что геройски защищал бы демократически избранного президента славянского народа Слободана Милошевича.

– Расскажи это Жириновскому, парень. Сколько воздушных боев дали НАТО югославские ВВС? Я немного не в курсе событий.

– Не слишком много, – признал Виктор.

– В таком случае наш ас мог остаться в живых.

Зета села в постели.

– Кто это, папа? Моя мама?

– Нет.

Зета угрюмо шмыгнула носом. Она была бледной и напуганной.

– Я хочу поговорить с мамой.

– Помнится, она была на Кипре. Туда я сейчас и звоню.

– Насчет группы?

– Да.

– «Большая Семерка» погибнет?

– Нет, у группы все отлично. Умрут только девушки.

– Ты должен их спасти, папа.

– Зачем?

– Не знаю. Но ты должен это сделать, папа. Ты просто должен спасти их!

Старлиц вернулся в особняк с мыслью выклянчить у Макото денег. Но Макото никого не принимал. Служанка, выполнявшая его распоряжения, повела Старлица и Зету к Барбаре.

Барбара нежилась в саду в шезлонге, надзирая за прислугой, которая лениво выпалывала розы-мутанты.

– Какая прелестная крошка! – воскликнула она, увидев Зету.

– Mahalo [73], – сказала Зета. – Можно мне кокосового молока? Оно так хорошо пахнет!

Барбара подозвала другую служанку и велела ей проводить Зету на кухню.

– Макото занят монтажом студийных записей, – сообщила она. – Он никого не принимает. Особенно тебя.

– Он не бесится?

– Нет, но произошла путаница с контактными линзами. – Старлиц промолчал. – Я теперь проклятая? – спросила Барбара. – Макото сказал, что я была сверхъестественной. Не зашла ли я слишком далеко? Я обречена?

– Не больше любого другого, – отмахнулся Старлиц.

– Я действительно была волшебной? Это правда?

– Правда в том, что ты – кумир, Барбара.

– Это ему и не нравится, – проговорила она, дрожа нижней губой. – С кумирами у нас иногда возникают проблемы.

– Ты сожительствуешь с психованным музыкантом, детка. Брось.

– Я – кумир. Он меня сломает?

– О чем ты?

– Он меня сломает, да? Вечно он заставляет меня читать эти свои дурацкие книжки, где совершенных женщин ждет смерть.

– Макото мог бы тебя сломать, но я уверен, что он этого не сделает.

– Значит, он меня бросит? Ради другой богини? – Оставаясь в солнечных очках, Барбара поджала губы.

– Да, бросит. Когда ты его похоронишь. Когда его не станет.

– А не ради другой богини?

– Ни в коем случае.

– Это хорошо. – Судя по ее виду, у нее отлегло от сердца.

– Успокойся, Барбара. У ситуации есть преимущества. Макото не замечает, как ты стареешь. Он тебя вообще не видел. Он видит только волшебство. – Старлиц перевел дух. – Люди любят кумиров из-за звезд, сыплющихся у них самих из глаз. Макото – твой главный поклонник. В некотором смысле это обуза, но это можно пережить.

– Я вынуждена жить на пьедестале.

– Конечно, но только до тех пор, пока он не умрет.

Барбара потерла щеку.

– Пораскинь мозгами! Ты трижды в день занимаешься аэробикой-хулу, а твой мастер игры на укулеле [74] жует мясной фарш и курит марихуану без фильтра. У этого сюжета возможен один-единственный конец. Есть все шансы, что ты переживешь Макото на двадцать – двадцать пять лет и получишь все. Конец кумирам и толпам, ты сама себе хозяйка – пожилая дама, которой не нужно думать о сексапильности, фотографировании, восхищенном свисте вслед, вызовах на бис. Пожилая женщина с кучей собственных денег – это же совсем другая жизнь! Никто на свете не может тобой помыкать: мужчины перестали тебе приказывать, потому что больше тебя не замечают. Вот когда ты станешь собой!

– Это мое будущее? Говорят, ты умеешь предсказывать будущее.

– Дай-ка мне для верности ладонь. – Подавив зевок, Старлиц пригляделся к узору линий. – Все правильно.

Барбара выдернула у него руку и смущенно потерла ладонь.

– Я подумаю обо всем этом.

– Подумай, очень тебе советую. Пораскинь мозгами. Трудно стать собой, когда ты всю жизнь ублажала других.

Барбара оглядела сад. Разговор давался ей с большим трудом.

– Ненавижу эти мерзкие розы! Они – будущее, но не мое. Я рада, что уничтожила все до одной. – Старлиц молча кивнул. Барбара поймала его взгляд: – Если я дам тебе денег, ты уедешь и пообещаешь долго-долго не возвращаться?

8

Озбей прислал за ними в стамбульский международный аэропорт имени Ататюрка правительственный лимузин. Кожаная обивка сидений блестела от частого ерзанья высокопоставленных турецких бюрократов. В салоне пахло лихорадочным курением и злоупотреблением ракией. Зета бросила свой рюкзачок с символикой «Большой Семерки» на пол и загородилась желтой от никотина кружевной занавесочкой. Старлиц, измученный дальним перелетом, тупо прилип взглядом к окну.

Вот он и вернулся в Стамбул, хотя не планировал проводить здесь так много времени. Этот город привлекал его неотвратимо. Он был гораздо сильнее его, так что никто не мог бы ему помочь. Город по горло утопал в непроглядной выгребной яме истории. Стамбул был неофициальной столицей многих истлевших империй и по очереди именовался Византией, Византом, Новым Римом, Антузой, Царьградом, Константинополем...

Застряв в адской турецкой пробке, водитель включил радио и принялся проклинать футбольный матч. Судя по надписям на номерных знаках машин, город состоял из множества отдельных городов: Галата, Пера, Бешикташ, Ортакой. Это был мусульманский Лондон, исламский Нью-Йорк, смешение непохожестей и противоположностей, вроде Блумсбери или Бронкса.

Стамбул. Грозящие обрушиться византийские акведуки, заросшие плющом и обвешанные турецкими знаками, запрещающими парковку. Привычные к смогу уличные торговцы с бубликами на палочках. Желтые бульдозеры на огромных резиновых колесах у стен мечетей. Ночные клубы для непритязательных туристов, готовых любоваться танцем живота в украинском исполнении. Огромные желтые плакаты, призывающие заскучавших турецких домохозяек изучать английский. Банкоматы в будочках, похожих на минареты. Лавки со сластями. Каштаны. Пятнистые уличные собаки доисторических пород, несущие вечную вахту у помоек.

Стамбул был живее Софии, Белграда, Багдада. Двадцатый век не сумел, как ни пытался, расправиться с этим городом. Стамбул утратил столичный статус, но все еще стоял на собственных ногах, превозмогая боль. Его не разрушали, не завоевывали, не подвергали ковровым бомбардировкам, никогда не принуждали существовать за счет чужих страданий.

вернуться

73

Mahalo – благодарю (гавайск.)

вернуться

74

Укулеле – маленькая четырехструнная гавайская гитара.

47
{"b":"25970","o":1}