ЛитМир - Электронная Библиотека

Его игровая пассивность объясняется просто. Осваивать домино ему уже поздно. И это понимают все. Не зовут уже.

Сема кротко сидит на краю скамейки. Выцветшими глазами смотрит перед собой. На все, что попадает в поле зрения. На котов, вальяжно вышагивающих по двору... На бывшую однокашницу Фаину (уже лет пятьдесят как тетю Фаю), вывешивающую постиранное белье... На бредущего сквозь арку дворового наркомана Стасика, который мог бы быть его внуком, если бы он, Сема, пятьдесят три года назад простил его бабушке Полине поход в кино с Петькой-очкариком из соседнего двора.

Сема смотрит прямо перед собой и видит лишь то, что попадается ему на глаза. О чем при этом думает, что вспоминает?.. Вспомнить ему есть что. Как, впрочем, и всем, дожившим до его возраста.

Залетный

И среди молодежи, специализирующейся на «разведении», случаются самородки. Случается — это, пожалуй, громко сказано. Большинство работает не мудрствуя, по старинке, но без присущей старине изящности и психологичности. Используют чаще всего один-два приема. Либо затевают диспут-прессинг и норовят поймать на слове. Либо ссылаются на авторитеты.

Но ханжески проворчать в очередной раз, что молодежь и в этом деле ни на что не годится, не годится и в подметки «спецам» ветеранам, язык не повернется. Повернуться ему помешает мысль: а как же Гена?..

История Гены показательна еще и как воплощение спорной мысли: одесситом не обязательно родиться. Одесситом можно стать.

Но для начала следует определиться со значением термина «развести». «Развести» — означает таким образом психологически обработать клиента, чтобы, как говорят в Одессе, поиметь с него то, что тебе требуется. Либо в материальном смысле, либо в смысле некоторой услуги. Если в результате направленной психологической обработки, запудривания мозгов клиент-противник принимает твою сторону или признает себя неправым, это тоже называется «разведением».

Итак, Гена.

Гена был самородком. В искусство «разведения» он внес свежую струю, задал ему новое направление и сам же это направление снабдил некоторыми хрестоматийными уже примерами и сценариями.

Жила, которую разработал этот правильный юноша с внешностью аккуратиста-отличника — не подхалима, лежала даже не у поверхности. Она открыто покоилась на виду у всех. Но все (имеется в виду афористическая братия) бездумно перешагивали через нее. Либо не замечая жилу, либо урывая от нее по мелочам. До глобальной разработки карьера руки ни у кого почему-то не доходили. Вот уж действительно, хочешь спрятать — положи на видное место.

Как сельскому юноше удалось сделать карьеру афериста? Занятно проследить ее вехи. Даже незначительные. Тем более что карьеру Гена сделал не только и не столько в смысле достижения личного благополучия, сколько в смысле достижения уважения людей. И каких людей...

Как я уже сказал, Гена не был одесситом. Таких, как он, в Одессе называют залетными. Сам он по этому поводу страдал. Украдкой, конечно. И украдкой же завидовал урожденным одесситам. Белой завистью!

Гена был родом из-под Одессы, из села Маяки на берегу Днестра. Сложно установить, какими книжками и чьим обществом он злоупотреблял в детстве и отрочестве. Но к моменту окончания десятилетки он вызрел в романтика, помешанного на Одессе. Традиционная проблема выбора жизненного пути перед ним не стояла. Путь был один: в Одессу.

Геннадий прибыл в город с аттестатом золотого медалиста сельской школы. Кроме аттестата, из ценностей при нем были: выпускной костюм, некоторые боксерские навыки, приобретенные в секции при школе, и умение произвольно сужать и расширять зрачки (ценность этого умения обнаружилась позже).

В приемной комиссии Водного института аттестат рассматривали с заметным скепсисом. Но взяли. Обязательный один экзамен Гена сдал на «отлично».

Первые два года в городе своей мечты юноша прожил заурядной жизнью студента. В период между сессиями, как поется в студенческой песне, умеренно пьянствовал, играл в преферанс, волочился за студентками старших курсов. Учился неплохо. Его умеренно симпатичный облик располагал к себе преподавателей. Подкупал он не навязчивостью, сдержанностью, смахивающей на достоинство.

О дальнейшей карьере Гена не задумывался. Казалось: чего еще желать, вот она — Одесса. И никуда не денется. Как минимум в ближайшие три года, видевшиеся тогда вечностью.

При этом он не забывал зорко присматриваться к одесситам. Не ко всем без разбору. К тем, которые хоть как-то подпадали под образ, когда-то взращенный им в фантазиях. Романтик-провинциал как-то сразу научился выделять их из общей массы аборигенов, попадавших в поле его зрения.

Те, кто вызывал в нем особый интерес, принадлежали к разным возрастам, профессиям и социальным прослойкам. Среди них были, к примеру, кочегар из общежития, многие завсегдатаи Соборки, но также директор спортшколы на Пушкинской и декан родного факультета.

Всех этих разных людей объединяло... не общее выражение лица, нет. Некое единое понимание жизни, отпечатавшееся на их лицах. Определенный узор морщин, как ритуальная окраска, означал это понимание. Разговор, повадки, манеры этих людей подтверждали их принадлежность к касте истинных одесситов.

Гена мог несколько дней вспоминать жест и реплику, с которыми ехидный ханурик принял у продавщицы кружку пива. У него могло екнуть в груди всего лишь от насмешливого взгляда декана, которым тот одаривал группу после всеобщего прогула.

Но и фальшь, подделку под кастовую принадлежность, Гена распознавал сразу. По этой причине он не любил Привоз. Место это казалось ему скопищем фальшивок.

Зато щемящее чувство, граничащее с подобострастием, в нем вызывали спасатели и работники лодочных станций на пляже. Эти спитые, загорелые, всегда готовые к иронии и бою мужчины ничуть не ценили даденное им природой и не загубленное воспитанием.

На пляже Гена располагался у крайней перевернутой лодки. Украдкой посматривал на кумиров.

«Таким мне не стать», — с тоской думал он.

В делах амурных Гена преуспел, но успех его распространялся исключительно на студенток родного института и одну библиотекаршу Горьковки. В фантазиях же его вовсю орудовали другие женщины. Недоступные, манящие одесситки. Опытные, насмешливые, порочные. Опять же разных возрастов и степеней потасканности, но почему-то преимущественно блондинки и почему-то преимущественно крашеные. При виде таких Геннадий испытывал мгновенно возникающее томление и неуверенность. И обреченно думал: «Зараза...» — то ли о ней, то ли о себе.

К концу первого семестра третьего курса беспечной студенческой жизни пришел конец. В один день будущее мечтателя-студента перестало быть радужным, но, как оказалось позже, именно тот день и предопределил это самое будущее.

Как важно бывает иногда в жизни вовремя занять очередь за «Докторской» колбасой. Поленился бы выстоять пятнадцать минут или вспомнил бы про загашник в дальнем углу холодильника... И удача — тю-тю...

Гена не поленился и не вспомнил. Не упустил свой шанс.

Очередь была небольшая — человек семь. Женщины, мужчины... Все пожилые, обыденные. Только один, стоящий третьим, сразу привлек внимание Гены. Тем самым, характерным, узором морщин. Гена сразу приметил его. Может, потому и занял очередь, чтобы получше рассмотреть. Хотя вряд ли. За два года Гена не то чтобы пресытился типажами, но стал избирательнее в наблюдениях. Поразить его уже было непросто.

Этот, стоящий перед Геной, был типичным одесситом. Пятидесятилетний коренастый мужик. Лицо драное, внятное. В глазах — усмешка. С виду — работник жэка. Такие в коллекции Гениных наблюдений уже были. Да и со спины его не особо рассмотришь. Но рассмотреть жэковского работника довелось позже... С глазу на глаз...

Возникший у прилавка долговязый парень повел себя совсем чуть-чуть не так, как следовало. Ну, начал бы он словами: «Граждане, прошу прощения, очень надо...» — кто бы ему полслова сказал?!

18
{"b":"2598","o":1}