ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Пойдем мимо, покажу вам хату…

Когда проходили через Прицкое, лейтенант и правда показал хату у самой дороги, и, как Явтушок нн угона ривал его заглянуть к родителям хоть на минутку, Сорока (так звали лейтенанта) не послушался Голого, гордо прошел мимо родной хаты. Явтушок смекнул, что лейтенант вовсе не из Прицкого и эту легенду сочинил для него. Утром, во время налета «мессеров», лейтенант погиб, Явтушок схоронил его у дороги, оставив себе его планшет и револьвер с поясом. Морально он был готов принять командование ротой и даже пробрался уже было вперед, но Шеренговый прислал на роту политрука, которого Явтушок заприметил еще во время рукопашной. Это был великан, немецкого офицера он перекинул через себя, как сноп на вилах. А Явтущку ужасно хотелось стать ротным. Этот чин нужен был ему не столько для себя, сколько для сыновей и Приси и, конечно же, для Вавилона. Как прекрасно звучит само слово: ротный!

Маркиян Севастьянович Валигуров, давая свои последние указания, сказал Мальве, специально вызванной в Глинск, что она остается здесь не одна, райком подобрал для нее надежную «команду», если же она окажется во вражеском тылу, а это может случиться еще нынешней ночью (западная часть района уже была захвачена фашистами, и у Валигурова даже был телефонный разговор с немецким полковником, который звонил сюда, как заверили на почте, из Зеленых Млынов), то ей не следует пороть горячку, а надо затаиться, замаскироваться, быть может, в том же родном Вавилоне (Вавилон уже не отвечал на звонки), и ждать сигнала из подпольного центра, где знают о ней и обо всех, кого райком оставляет здесь, в Глинском районе. Он, Валигуров, также остался бы, но его здесь знают как облупленного еще по Журбовскому заводу, где он начинал простым рабочим на мойке, а впоследствии возглавил парторганизацию. Поэтому он будет проситься в действующую, а после войны, если останется жив, наверно, снова вернется сюда, в родную Валигуровщину. Тут он непроизвольно улыбнулся. Валигуровщиной прозвали Глинский район с легкой руки товарища Косиора. Как то во время уборки хлебов, возвращаясь из Зернограда в столицу, он остановился в Глинске, посетил райком, где не застал никого, кроме уборщицы, тетки Палагны, — все были на жатве. На стене висела карта района, большая, как карта страны, ее собственноручно создал еще Клим Синица. Товарищ Косиор долго рассматривал карту, потом подставил табуретку и, став на нее, написал красным карандашом с запада на восток, через всю карту: Валигуровщина. Карта еще некоторое время оставалась на стене, на тот случай, если бы товарищ Косиор заглянул сюда снова, однако он больше не появился, со временем не стало и карты, но крылатое слово привилось. Так и неизвестно, что имел в виду автор надписи. Это было как раз в обед, в Глинске стояла жара, возможно, гость просто рассердился, что его тут не встретили, не угостили глинским обедом, на который он имел основания рассчитывать, тем паче, что немало наслышался о глинской кулинарии от товарища Чубаря, который любил эти места. Никто не способен наперед угадать магический смысл того или иного слова, но «Валигуровщина» оказалась весьма удобным понятием не только для критики, но и для похвал. В Зернограде, областном центре, стало модно произносить это слово даже с трибуны. Если, скажем, в каком нибудь районе ухитрялись коптить поросят, не сдавая необходимого количества свиных шкур, то правонарушителей стыдили: «За вас что, Валигуровщина сдавать будет?» У себя в районе Валигуров лично следил за этими поставками, хотя и сам с детских лет любил сало со шкуркой, да еще прокопченной на соломе. Но надо отдать ему должное — теперь он забыл вкус глинского сала и, как все, ел только валигуровское (то есть без шкурки). Ему шел только двадцать третий год, когда его выдвинули первым на место Клима Синицы. Того перевели в Зерноград, и там бы закончилась его биография, если б не Валигуров. Оказавшись в райкоме, молодой секретарь собрал на своего предшественника самые лучшие характеристики, какие только смог собрать; другое дело, не поздно ли это было, но сам факт такого великодушия опять же был расценен в Зернограде как валигуровщина в лучшем смысле этого слова. В дальнейшем Валигуров и валигуровщина все более становились в области синонимами самоотверженности, патриотизма, новаторства и даже славы. Ведь именно здесь появились первые перестроенные села, а массовое движение пятисотниц вывело Глинский район на первое место в республике по свекле. Валигуровские села, вали гуровская свекла, валигуровский размах. В двадцать шесть лет Валигуров получил только что учрежденный орден «Знак Почета», и это было немалое вознаграждение за все, чего он добился со времени того загадочного обобщения, сделанного большим человеком, может быть, просто так, непроизвольно, как острота, а может быть, даже в сердцах, как укор. Валигуров мог быть доволен, что в свое время у него хватило здравого смысла смириться с судьбой, снести не одну насмешку, прежде чем истинная слава осенила его и его район.

И вот надо все оставить. Пшеница еще не горит, зерно как раз только наливается, катки, которые Вали гуров заготовил в селах, стоят без тракторов, а конными катками в такой пшенице делать нечего. Сахарная свекла после второй подкормки кинулась в рост как сумасшедшая. Еще сегодня Валигуров побывал на одной плантации, и у него просто дух захватило при взгляде на урожай; перепахать бы все к чертовой матери, чтобы не досталось врагу, да поздно спохватились. «Вот и оставляем вас здесь, Мальва, чтобы уничтожили все это, когда настанет время сбора: пшеницу сжечь — это же так просто, одна спичка — и нет целого клина, а свеклу сгно ить. Ничто из нашего труда не должно достаться врагу».

Говорил он тихо, горячо, глаза его сверкали. Во дворе стояла наготове райкомовская «эмка», несколько раз уже забегал шофер Трохим и, приоткрыв дверь, напоминал Валигурову, что пора ехать, а тетка Палаг на тем временем снимала с окон кремовые гардины, которые потом должна была вернуть райкому, и делала она это так неторопливо, так по хозяйски, словно райком просто перебирался в новое здание, которое стояло незаконченное через дорогу, над самым Бугом. Когда Мальва вышла из райкома, Глинск был пуст, словно вымер, нигде ни огонька, ни живой души, только за Бугом лаяли собаки. Райкомовская «эмка» выехала со двора, обогнала Мальву, в машине, кроме Валигурова и шофера, были еще двое, наверное, тоже райкомовцы; шел третий час ночи.

А на рассвете в Глинск вступили немцы. Мальву и доныне преследует мысль, что Валигуров не успел выехать, а может, и не собирался уезжать — тоже остался в подполье.

На рассвете немцев встретил философ с козлом. Он придерживался мысли, что победителя, каким бы тот ни был врагом, надо встретить, уже хотя бы для того, чтобы увидеть его и почувствовать, с кем имеешь дело. Вместо хлеба с солью на рушнике философ придумал взять козла, с чьей помощью собирался посмеяться над победителями. В утреннем мареве Вавилон производил впечатление большого многоярусного города. Колонна немцев остановилась, в открытой машине стоял генерал и смотрел в подзорную трубу на Фабиана

— Вавилон? — спросил он, отнимая трубу от глаз.

— Вавилон, — ответил философ.

— Вперед! — показал генерал войскам, сравнивая себя в это мгновение, быть может, с самим Александром Македонским, когда тот во главе своих когорт остановился перед Вавилоном.

Может быть, это был Манштейн, а может, какой нибудь фельдмаршал, но он сразу же забыл о философе и весь был поглощен наблюдением за своими войсками. Второй раз Фабиан увидит его весной сорок четвертого. Он будет идти через сожженный Вавилон во главе пеших, жалких, разбитых войск, но с жезлом фельдмаршала, который понесет перед собой на уровне своего арийского носа. Фабиан узнает его, и тысячи сапог будут хлюпать по весенней слякоти за своим фельдмаршалом, но сияние бриллиантов на его жезле утратит для них всякий смысл, а сам фельдмаршал будет напоминать им идола, поверженного богами войны. Но философ напомнит о себе. Фельдмаршал остановится на миг, он узнает козла, может быть, по черной заплате на левой лопатке, и, словно вспоминая что то, спросит:

46
{"b":"260253","o":1}