ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Вавилон?

— Вавилон… — ответит философ, хотя никакого Вавилона уже не будет, останется лишь пожарище да черные одинокие трубы будут напоминать о прежних семейных очагах.

Вот и все, чего он добился в этой стране, — разрушил, уничтожил Вавилон.

— Ауфвидерзейн! — скажет он философу. И, подняв жезл на уровень носа, пойдет дальше месить слякоть впереди своего жалкого войска.

Потом, уже от наших, философ узнает, что это был Манштейн, разбитый в Таврийских степях. Остатки его армии будет преследовать батальон Шмалька с несколькими орудиями на конной тяге, цугом, по три пары на каждое орудие. На Абиссинских буграх орудия нащупают Манштейна и погонят его на вязкий подольский чер нозем, когда то бывший дном Сарматского бассейна…

А сейчас они идут и идут; на миллионах колес, собранных чуть ли не со всей Европы, катится эта страшная машина, которую должен остановить где то в степях Явтушок с сыновьями. Сегодня ночью он все-таки забежал на минутку, разбудил философа, передал для Приси письмо. Сказал: «Иду, Фабиан, воевать дальше». Письмо это у Фабиана в кармане, может, и отдаст его когда нибудь, если не забудет. Вот едут полевые кухни, дымят. «Вроде и завтракают, как все люди», — подумал философ.

— Фдяйш! Фляйш зи фор зуппе! — закричали повара, увидав козла. (Мясо! Мясо вам для супа! (нем.))

Несколько солдат спрыгнуло с машин, козла повалили, один уже занес было над ним нож, чтобы перерезать горло, но философ решительно шагнул к убийце…

— Пан! Пан! Это мой друг! Это не козел! Это мой камарад! Камарад! Камарад!

— Вас, вас? — переспросил убийца.

— Это почти как человек!

Какой то немец из Померании знал по польски, перевел. Они рассмеялись, отпустили козла, снова полезли в машины. Козел Встал, отряхнулся, он весь дрожал — почуял, бедняжка, что был на волосок от смерти.

Немцы шли день и ночь, две недели подряд. Над Вавилоном стояло ржавое марево из пыли, печали и еще чего то неведомого, быть может, это были пьяные испарения войны, отравлявшие Вавилон. Собаки из своих убежищ с грустью смотрели на пришельцев, не лаяли на них, только в глазах стояла тоска, как после землетрясения. Куры прятались в бурьяне и ничем не напоминали о себе, ночью не пели ни первые, ни третьи петухи, такие привычные и необходимые людям именно теперь. Только вавилонские воробьи словно не замечали никаких перемен, купались себе в пылище, поднятой на выгоне миллионами колес. Им, воробьям, все равно, в чьем Вавилоне жить. Великомученик Иисус на распятии покрылся пылью и постарел на тысячи лет.

На пороге сельсовета сидел Савка Чибис — у него каждую ночь менялись ночлежники из никелированных «вагенов», я он боялся, как бы они не сожгли сельсовет» Не дом, конечно, а бумаги на чердаке, куда он препроводил их до лучших времен. Он полагал, что если погибнут они, то и Вавилону незачем будет существовать дальше — в них ведь вся его история…

Часть третья. Глава ПЕРВАЯ

Вавилон ранней осенью года, вероятно, мало чем отличался от Вавилона осени года, когда перед ним остановился монгольский хан, который вел свою орду на Европу. Стояло такое же бабье лето, шатер хана, сшитый из китайских шелков, напоминал исполинского змея, припертого к той горе, где теперь стоят ветряки. Хан рассчитывал найти здесь огромный город, скифский Вавилон (Вавилон месопотамский к тому времени уже несколько столетий лежал в развалинах), обнесенный стенами и валами, полный людей и богатств. Хан приволок сюда стенобитные машины и катапульты для метания греческого огня, выкраденного в свое время из Константинополя, но это оказалось обычное степное селение, название которого ханские грамотеи нашли в летописи о войне Дария со скифами. Великий хан полагал, что имеет дело все с теми же скифами, послал лазутчиков искать их военный лагерь в бескрайних степях, но, так и не найдя скифов, приказал разрушить это пустое селение, обманувшее его своим громким именем. Здешние степи отличались от монгольских разве что травами, в которых совсем утонули низкорослые монгольские лошадки. Хан будто бы посулил, что вернется сюда после завоевания Европы и заложит здесь свою новую столицу. Но его лошадям не суждено было вернуться, и только крымские татары на протяжении еще нескольких столетий напоминали о себе, налетали на Вавилон и угоняли в ясыр пригожих славянок.

Через семь столетий история словно бы повторялась, лишь направление движения было противоположное. Почти две недели днем и ночью непрерывными колоннами, напоминая гигантского удава, который переваливал через бугры, ползла, пересекая селение, новая орда, полагая, вероятно, что именно здесь, в запыленном Вавилоне, и начинается Азия, вопреки всем географическим картам и всем укоренившимся знаниям о мире. «Вавилон! Вавилон!» — с изумлением выкрикивали во вражеских колоннах, минуя дорожный знак с этой надписью, заготовленный заранее чуть ли не в самом Берлине. Солдаты загорались при виде этого слова, известного верующим из Библии, а неверующие не разочаровывали легковерных, ведь в конце концов те, кого послали завоевать весь мир, должны когда-нибудь дойти и до библейского Вавилона.

А тем временем гебитскомиссар Бруно Месмер, прибывший в Глинск вслед за войсками, в своих личных письмах сообщал Альфреду Розенбергу, рейхскомиссару по делам Восточных земель, что в его округе есть интересное селение под названием Вавилон. Стоит оно на жирном черноземе, какого не найти, вероятно, по всей Европе, и омывают его две речушки — Чебрец и Веселая Боковенька, обе легко соединить с Южным Бугом и сделать судоходными. В Глинске земли гораздо скуднее, там скверно растут даже деревья, еще хуже родит пшеница, и потому Месмер просил разрешения перенести центр своего округа в Вавилон с тем, чтобы в будущем основать здесь сугубо арийский город, изгнав его нынешних жителей. До своего назначения Бруно Месмер был архитектором, принимал участие в сооружении олимпийского комплекса в Берлине для Олимпиады года и потому сразу же послал рейхскомиссару первые эскизы будущего Вавилона, выполненные на ватмане. Месмер уже неоднократно приезжал сюда, останавливался у ветряков, ложился на коврик, который стелили для него в полыни, и привязывал свои постройки на ватмане к вавилонским буграм и речкам. На канале, соединявшем Веселую Боковеньку с Чебрецом, он предполагал устроить набережную с трехэтажными виллами и сквозными галереями, которые будут представлять собой верхнюю набережную. Потом он обращался к буграм, соединял их висячими мостами и застраивал небольшими одноэтажными коттеджами. Иногда он засиживался на коврике подолгу, тогда его охрана сносилась по радио с Глинском, и оттуда Варя Шатрова привозила для Месмера в крытом фургончике обед. Варя стыдилась этих поездок, а быть может, боялась проклятых вавилонян и, едва подав обед, пряталась в ветряке Раденьких (он сохранился лучше всех) и сидела там, припав к верхнему окошечку. Как правило, эти выезды на пленэр (так он их называл) Месмер устраивал по воскресеньям в те часы, когда земля еще дышала теплом, а запыленный и разграбленный Вавилон медленно возвращался к своей привычной жизни.

5 ноября 1937 года Гитлер впервые открыл генералам свой план захвата чужих земель. Он начал с того, что земли никогда не были ничьими, они всегда принадлежали кому нибудь. Тот, кто хочет их захватить, непременно столкнется с владельцем. Поэтому следует идти на риск, на войну. И вот эти земли перед Бруно Месмером. Миллионы гектаров, насколько хватает глаз. Их видел персидский царь Дарий, в этих степях пас свои табуны монгольский хан перед прыжком в Европу, и вот теперь здесь он, Бруно Месмер, бедный берлинский архитектор, который после создания проекта олимпийской деревни жил почти без заказов. Теперь он мог наблюдать недавних владельцев этих земель, неторопливых, по славянски степенных. Они молотили цепами на токах и в ригах, провеивали зерно на едва ощутимом ветерке, брали воду из своих колодцев с помощью деревянных журавлей, порою таких скрипучих, что Месмер поневоле подымал глаза к небу в надежде увидеть там журавлиную стаю. Они все делали непоспешно, а, верно, так, как привыкли делать всегда, словно впереди была целая вечность. Утром и вечером топили печи, и тогда сотни труб на буграх оживали в едином порыве, словно соревнуясь, которая запустит свой дым выше; нередко эти люди устраивали обеды под грушами, любили праздники и, нарядившись в праздничное, неторопливо шествовали друг к другу в гости, не неся ничего с собой, совсем не так, как это принято у немцев; иногда пели печальные песни без единого мужского голоса, а иногда между ними вспыхивали ссоры и эти люди становились сразу как будто другим народом, их медленная речь мигом превращалась в такую стремительную и сливалась в такой цельный поток звуков, точно над Вавилоном летело одно длиннющее слово, безусловно непереводимое ни на какой другой язык, даже на немецкий, который Месмер считал идеальным. Этот словесный поток сопровождался красноречивыми жестами, как правило, одними и теми же у обеих сторон. Обе соседки, оставаясь каждая на своей территории, сперва быстро быстро перебирали руками, ухитряясь выдать в один миг сотни знаменитых вавилонских кукишей, а когда этого им казалось мало, поворачивались друг к дружке задом… Но чаще перебранки утихали где то на середине и редко доходили до этой прекрасной кульминации, которую он наблюдал во время одного из своих лежаний на ковре. Все здесь говорило о том, что эти люди не перестают жить своей обычной жизнью, так, словно эта земля, и сам Вавилон, и небо над ним, застланное их же дымами, как и во все столетия или даже тысячелетия, продолжают принадлежать им, а не какому то там немцу на коврике. Постепенно вавилоняне совсем перестали обращать на него внимание, все были озабочены своими извечными мирскими делами, более того, некоторые вавилонские наглецы преспокойно бегали на задворки и, поворотившись задом к господину гебитсу, впадали в такую глубокую задумчивость, что Месмер за это время успевал испортить несколько листов ватмана. Но едва ли не больше всего досаждала ему одна вавилонская пара. После полудня с почти немецкой пунктуальностью эти двое оставляли свое ветхое жилище и, даже не затворив за собою дверь, чинно следовали извилистыми улочками вниз по Вавилону. Разумеется, это наш„Фабиан с козлом шел к кому нибудь обедать. При этом в его походке было столько спокойствия и независимости, что со стороны могло показаться, будто не голод гонит их от родного дома, а они шествуют по меньшей мере на званый обед. Козел шагал впереди хозяин словно подчеркивая всю вельможность его особы. Возможно, именно так, думал Месмер, шел по древнему Вавилону мудрец с посохом и непременно — с козлом. Правда, этот поблескивал стеклышками очков, каковых не могло быть у древневавилонского мудреца, и Месмер порадовался в душе за свой народ, которому принадлежит это гуманнейшее изобретение на земле — очки. Как бы там ни было, а эта шествующая пара заинтриговала Месмера, и он приказал солдатам из охраны привести этих двоих к нему.

47
{"b":"260253","o":1}