ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Вы с ним спали? — поинтересовался Рихтер.

Прися Не знала уже, что и говорить. Бросила на чужеземца взгляд, мол, господь с вами, разве я могу при Явтушке признаться? Но Явтушок, видя, с кем имеет дело, сказал за нее:

— А разве ваши немки не спят с чужими старшинами?

— Спят…

Рихтер засмеялся, и это, пожалуй, спасло Присю. Ее отпустили. Даринку же почему то н вовсе не потревожили, только велели Явтушку день и ночь следить за ее хатой и, как только появится Ксан Ксаныч (а он непременно появится, заверил Рихтер), немедленно доложить об этом ему, Рихтеру. И только ему, никому другому. Явтушок согласился.

Переводчиком на допросе был австриец Шварц. Он смерил Явтушка недобрым взглядом, подумав: «Этот далеко пойдет, немало горя принесет Вавилону». Раза три он постукивал деревянной ногой, что могло быть и предупреждением для допрашиваемого. Зато Рихтеру этот вавилонянин явно нравился, правился прежде всего своей готовностью па все. Гестаповец сказал, что такого можно бы и старостой назначить, но Шварц деликатно отвел эту кандидатуру и назвал вместо пего Левка Хороброго.

А Явтушок, едва оказавшись на воле, сразу же побежал к Даринке и предупредил ее обо всем. Теперь они вдвоем высматривали Ксаиа Ксаныча, чтобы сказать ему, что за ним следят, но Ксан Ксаныч, если верить Даринке, не показывался ни днем, ни ночью, во всяком случае Явтушок так и не дождался его. Рихтер тоже вроде бы забыл о Ксаие Ксаныче. Но после покушения на гебитскомпссара, которое произошло в самом Глин ске (убит был шофер, самого же гебитса черт не взял), гестапо снова вспомнило о Ксане Ксаныче. Фабиану, который по рекомендации Шварца временно исполнял обязанности старосты, приказано было переправить Явтушка в гестапо. «Не хватало еще, чтоб я его переправлял, — возмутился Фабиан. — Поди, Савка, скажи ему, пусть чешет пешком».

— Ну? — спросил Рихтер на этот раз без переводчика, с глазу на глаз.

— Нету, Я слежу, ночей не сплю — ни слуху, ни духу.

Тогда Рихтер взял со стола фотографию и показал Явтушку.

— Он?

С фотографии смотрел совсем незнакомый человек, и Явтушок, поколебавшись, счел за лучшее признать его:

— Он, господин начальник, натурально он, Ксан Ксаныч. — Явтушок ткнул пальцем в усы незнакомца. — Усы его, ну и голова, ясное дело. Старшинская голова. Я этих старшин узнаю с первого взгляда, хлебнул от них горя, добра бы им не было. Как что, сразу на плац и — ать два, ать два! — он зашагал по комнате с такой выправкой, что Рихтер просто залюбовался и подумал: вот кому быть вавилонским старостой, а не тому без вольному костлявому старцу, за которого почему то ра тует Шварц. Но сейчас Явтушок был в глазах Рихтера только заложником.

— Если он не явится, мы вас… — и гестаповец пока зал бедняге жестом, как затягивают петлю на шее. Да так свободно и точно изобразил, словно выучил все это с детства.

— Явится, непременно явится. Куда ж ему деваться? Поваландается до сугробов, а там придет погреться. И тогда я его прямо за руку и к вам, сюда… — Явтушок даже вспотел, разыгрывая готовность и верность. (А на уме одно: «Да я тебе, палач, Ксана Ксаныча за тысячу тысяч не отдам! Только бы он скорей объявился. Сам уйду с ним. Убью Фабиана, хоть он еще и не полный староста, и уйду. Да лучше погибнуть, чем дрожать тут, терпеть на себе этот противный взгляд зеленой жабы, вымытой нашими дождями».) Почему то выхоленное (на наших харчах!) лицо Рихтера производило на Явтушка именно такое впечатление.

Вернувшись из Глинска, он обо всем рассказал Даринке.

— Погибать мне из за твоего Ксана Ксаныча.

— Молчали бы уж. Он такой же мой, как и теткин.

— Как придет, прямо его ко мне…

— Приходил уже…

— Неужто?! Ах, так его растак! Почему ж я ничего не знаю?

— У Пилипа Шуляка он. В лесах. Только им не говорите…

— Кому?

— Тетке вашей…

— Сохрани бог! Да она за десять шомполов и отца родного выдаст. Это же не я. Меня убей, я смолчу, ежели решил молчать. Я так и думал, что он там. И Фа биану не проговорись. Слыхала? Фабиан, Фабиан, а стакнулся с ними через Шварца. Похоронное бюро взяло власть в свои руки. Кто, думаешь, послал меня к ним сегодня? Ну, кто?..

— Он?!

— Такая сволочь! Вон что выползло на Вавилон из козлиной шкуры. Заметила, то опасался. ходить с козлом, а теперь свободно разгуливает, как барип. Прямо царь вавилонский… Я б его и сам… но лучше пускай Ксан Ксапыч… Чужому легче брать грех на душу…

Наступил вечер, и после этой беседы под вербами собеседники принялись звать уток с пруда — каждый своих, — особенно старался Явтушок, хотя его утки добирались домой сами и, верно, давно уже, лопаясь от ряски, сонно переговаривались в хлеву. Чуть ли не каждый печер они приводят с собой приблуду, и Прися потихоньку режет ее на борщ, поскольку нет ничего вкуснее борща с чужой уткой, пока собственные набираются жира для знаменитого вавилонского жаркого, которое подают на осенних свадьбах. Заправленное мукой, красным перцем, лавровым листом и бесчисленным количеством других приправ, это жаркое на свадьбах прогоняет хмель, придает сил и бодрости, стоит лишь обмакнуть в него ломоть другой белого хлеба. Даже хваленой пекинской утке не сравниться с этим созданием вавилонянок, но для того, чтоб его приготовить, надо выдержать эту самую утку, в то время чак их поголовье в Вавилоне катастрофически уменьшается задолго до того, как настает свадебная пора, — борщи с чужой уткой любят не одни Голые. В конце концов все приходит к равновесию, каждый съедает столько уток, сколько выпустил в пруд утят, хотя каждому при этом сдается, что он выиграл одну две утки за счет соседа. Вавилон есть Вавилон, и тут уж ничего не поделаешь.

Шварц приехал давать указания старосте. К Фабиану прибежал Савка Чибис, сказал, что господин районный староста интересуется философом и хочет видеть его сию же минуту. Шварц знал Фабиана как лютого врага похоронного бюро и теперь называл его господином Хоробрым. Он начал издалека, дескать, настало время, когда Европой правят великие гробовщики, так что ему, пану Хороброму, самое время править Вавилоном… Хочется, чтобы здесь был свой человек.

— Берите Явтушка.

— Голого?! Никогда!

Прибежал Явтушок, открыл дверь и замер, увидев Фабиана. Сам то Явтушок был в соломенной шляпе, в вышитой рубахе, в диагоналевых галифе — только крас ный кант из них выпорол, — и в новехоньких кирзовых сапогах. Чем не староста?

— Рад приветствовать вас в Вавилоне!

— Знакомьтесь. — Шварц встал, опираясь на деревяшку, — Новый вавилонский староста, господин Хоробрый!

— Он у нас Фабиан, так что мне непривычно…

— Считай, что над Вавилоном теперь поставили моего козла. Это все равно — что я, что он.

— Поздравляю, господин Хоробрый!..

Фабиану и в голову не приходило править Вавилоном единолично. Он согласился на должность только для того, чтобы на это место не сел Явтушок, которого он со вчерашней ночи считал предателем, а тут еще увидел, как тот настроился править, какие чертики вспыхивают в его зеленовато желтых глазках. Еще будучи, в сущности, ничем, Явтушок жил уже другими представлениями о своей особе, которую мог бы считать и не столь уж бренной, стань он правителем Вавилона, «царем» или хотя бы «царьком». Верно, догадывался, бестия, что больше такой возможности в его жизни не представится — на этот раз история Вавилона словно бы повернулась к нему лицом, и если философ мог постичь ход его рассуждений, то выглядело это приблизительно так: «Власть надлежит брать везде, где ее можно взять, даже из рук этого австрийца на деревянной ноге. Шварц сядет в бричку и уедет, Вавилон забудет о нем в тот самый миг, когда последний вавилонский пес гавкнет вслед ему на околице, я же, Явтух Голый, обретя власть из его рук, останусь здесь, буду править Вавилоном как захочу, после всех невзгод хоть разок искупаюсь во власти, в том довольстве, какое она дает, а вернутся наши (во что Явтушок искренне верил), с ними то как-нибудь столкуемся. Весь его вид говорил: господин Шварц, я согласен. Когда люди захватывают власть или стремятся к ней, они мало думают о своем будущем. Вот и Явтушок сейчас не думал об этом нисколько, однако сам Шварц слишком высоко ставил этот народ, чтобы вручать его судьбу, пусть даже временно, в руки этого слишком ретивого Явтушка.

53
{"b":"260253","o":1}