ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Немцы!

Палачи и жертвы мигом достигли взаимопонимания и дружно высыпали на крыльцо. Там Савка пропускал их поодиночке и парами. Фабиан с козлом направился к немцам, сказав для собственного успокоения: «Плевал я на них с высокой крыши!» Однако идти пришлось, потому что Савку прислали именно за ним. Ксан Ксаныч побрел через огороды в заросли краснотала, пламенеющего над Чебрецом; царский тюремщик с Килиной рванули домой, а Явтушок — в чулан, в пустую корзину. Для большей надежности Прися прикрыла его крышкой, проронив по адресу немцев: «А, пропади вы пропадом! Уж и посидеть не дадут!» — «Пойди, — велел ей Явтушок из корзины, — пронюхай, за кем приехали?» Вскоре она вернулась, сбросила крышку с корзины:

— Вылезай, немцы не «наши», чужие. За картошкой приехали. Целых семь машин. Требуют с каждого двора по мешку картошки.

— По мешку?

— По мешку.

— Слава богу, что не за Ксан Ксанычем. С чужими немцами всегда легче, чем со своими. — Явтушок разыскал мешочек и полез в погреб, хотя накануне они отобрали с Присей несколько мешков картошки, чтоб везти на ярмарку в Глинск. Те мешки стояли в сарае упакованные, увязанные, дожидались воскресного дня.

Ксан Ксаныч наблюдал за Явтушком из краснотала. Вылезши из погреба, Явтушок выглянул из за овина, всполошил кур в бурьяне, те раскудахтались, еще услышат немцы это кудахтанье и могут прийти за курами. «Ну, чего, чего вы, глупые?» — прикрикнул на них Явтушок. Потом повернулся, взвалил мешок на спину и потащил его к управе, где стояли машины.

Мешок был никудышный, латаный перелатаный (Ксан Ксаныч в краснотале невольно улыбнулся, он то знал, сколько в хозяйстве Голых добротных мешков). И когда Явтушок подошел к грузовикам и сбросил мешок на землю, он лопнул, как гриб дождевик, и из него посыпалась картошка, да такая мелкая, что и сам Явтушок ужаснулся и невольно зажмурился, чтобы не видеть. Немец, который был за старшего и принимал у крестьян картофель, вытаращился на Явтушка, закричал что-то по своему, показывая на высыпавшуюся из мешка мелкоту. Наверное, он кричал, что великая немецкая армия освободила его, Явтушка, а он хочет кормить ее этим горохом. Не выйдет, не выйдет! В ярости он схватил Явтушка за ворот, повалил на землю и, упершись ему в живот железным коленом (именно таким оно показалось Явтушку), приказал бедняге раскрыть рот.

На расправу прибежали еще несколько немцев, но рот у Явтушка был уже набит картошкой, а лицо с белыми усиками так исказилось, что один из немцев невольно рассмеялся, хотя Явтушок уже посинел, глаза вылезли из орбит — вот вот отдаст концы.

Старший приказал поднять Явтушка и поставить под грушу. Его поставили, картофелинки посыпались из него, одна застряла, и он едва вытолкнул ее. Придя в себя, он узнал Фабиана и других односельчан, стоявших там, по большей части женщин. Никто из них не посмел вступиться за Явтушка, поставленного под расстрел. «Вот когда пришел мне конец», — подумал он с ужасом. И в самом деле, кого он хотел обмануть?.. Немцев?.. В погребе он думал о них иначе. Дуралей, захвати он другой мешок, жил бы да жил. А яй яй! Погибать из за какого то паршивого мешка… Перед смертью некогда мыслить отвлеченными категориями, и Явтушок в своих размышлениях был конкретен, как конкретна, вероятно, и сама смерть. Вот старший (он был с тесаком) приказывает солдатам взять из машины карабины. «Неужто я такой живучий? — подумал Явтушок, вдыхая дивный вавилонский воздух. — С меня же довольно и одного выстрела».

И тут выстрел из краснотала заставил старшего на мгновение забыть о Явтушке, повернуться в другую сторону. Над пламенеющим красноталом поднялся сизый клуб дыма, старший показал туда, приказал: «Шиссен! Шиссен!», и все четырнадцать немцев принялись обстреливать краснотал, хотя оттуда им не отвечали.

Явтушок нырнул в густую крапиву, которую никто никогда не расчищал. Через несколько минут он был уже дома, самое время, чтобы удрать и жить себе дальше, но Явтушок устроен не так, как все люди. Он потребовал у Приси самый лучший мешок из тех, что стояли в сарае в ожидании ярмарки, и, согнувшись в три погибели, попер его к управе. Бегом, из последних сил.

На его месте под грушей стоял Фабиан. Старший уже решил расстрелять старосту за сбежавшего и вообще угрожал уничтожить этот коварный Вавилон, где обманывают и стреляют в немцев. И тут является Явтушок с гигантским мешком, просто удивительно, как столь тщедушное существо могло допереть сюда этот груз. Сбросив мешок, он развязал его и показал старшему. Такой отборной картошки немец сроду не видал. Он взял одну, взвесил на ладони, показал своим. Потом похлопал Явтушка по плечу: «Гут! Мо ло дец! Настоящий хозяин». И показал на машину. Фабиан кинулся помогать Явтушку. И только козел продолжал оставаться под грушей. Эти существа все понимают буквально и готовы каждое дело доводить до конца.

Солдаты были уже пожилые, тыловики. Старший уточнил и записал название села — Вавилон. Он сказал, что южнее картошка не уродилась, а здесь просто картофельный рай. Фабиан понял, что Вавилону не избежать еще одной картофельной «контрибуции», если только в ближайшее время не пойдут дожди и не отрежут Вавилон от больших дорог. Перед тем как сесть в головную машину, старший долго смотрел на заросли краснотала, угасавшего в сумерках.

Ксана Ксаныча нашли в краснотале, в нескольких шагах от Чебреца. Он лежал на камнях и был еще жив. Решили отвезти его ночью в Глинск, днем ехать туда с ним было бы еще опаснее. Никто не знал, работает ли больница, но здесь то уж во всяком случае раненого не спасти. Явтушок положил в телегу гостинец для врачей — двух сонных петушков. Перед самым Глинском они запели и разбудили Даринку, которая уснула под боком у дядьки Явтуха.

Глава ТРЕТЬЯ

Наш отряд обслуживал группу связи при штабе Юго Западного фронта. Я летал на По 2 (его все еще упорно называют У 2), легендарном «кукурузнике», который во многом не имел себе равных на войне. Преследуя По 2, «мессершмитты» иногда становились жертвами собственного совершенства — врезались в подольские, а потом и в полтавские бугры. Я пришел на По 2 из мотористов, из «аэродромных», и сразу стал возничим капитана Глушени, который называл себя офицером по особым поручениям, хотя никакими уставными нормами в штабах вроде бы и не предусмотрена такая должность. Однако сам Глушеня только выигрывал в моих глазах от этой исключительности своего положения. Он действительно бросался на самые опасные участки фронта, куда без такогд самолетика, как наш, пожалуй, и не попасть. В так называемые «горячие точки», в большие и малые котлы, где в первый период войны то и дело оказывались наши части. Я стал, можно сказать, персональным пилотом капитана Глушени, человека вполне земного и на земле даже осторожного, но предельно храброго в воздухе, правда, не выше ста, ста пятидесяти метров над землей. Как только самолетик подымался чуть выше, Глушеня кричал из своего отсека: «Эй, эй! Куда тебя леший несет?»

Раз на рассвете он разбудил меня и сказал, что вьь летаем во вражеский тыл к Кирпоносу. Капитан развернул карту с такой густой сетью пометок, словно она принадлежала крупному военачальнику, нашел на ней Лохвицу и ткнул пальцем в зеленую полоску леса. Это была «Шумейкова роща» (так она называлась на карте), то есть, стало быть, даже не лес, а самая обыкновенная роща, где штаб Кирпоноса, отрезанный от главных сил танками Гудериана, уже несколько дней держал круговую оборону.

Летим. Огибаем Лохвицу, уже занятую немцами, впереди лесок, контурами похожий на Шумейкову рощу. «Молодец!» — кричит мне Глушеня, мы приземляемся, и довольно таки удачно, на опушке. Но, кроме пастухов с коровами, никого там не застаем. Я никбгда еще не видел такого количества коров в таком маленьком лесу. Оказывается, жители окрестных сел укрыли тут своих коров от Гудериана — его солдаты точно задались целью уничтожить всех коров, а в селе их не так легко спрятать. «Мычат в хлевах, проклятые!» — пожаловались пастушата. Это была Дьякова рощица, но у Глушени на карте она почему то даже не значилась, и Глушеня признал это упущением еще царских военных топографов; зато, должно быть, и на немецких военных картах не было этого леска, иначе немцы уже наведались бы сюда за коровами для «зирре» (супа).

57
{"b":"260253","o":1}