ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Я стал десятым сегодня, на запруде. Потом вы еще подтвердили. Да и эти, на «овечке», вероятно, принимают меня за десятого…

— Все правильно. Настоящий десятый ни за что не полез бы на запруду. И на завод тоже. Ты лошадей на лугу видал?

— Видал…

— Настоящий десятый поймал бы лошадь и умчался как можно дальше. Почему ты не сделал этого?

— Не смог поймать лошадь.

— Не выдумывай… Просто не догадался. Еще и удостоверение потерял на лугу. Красноармейское удостоверение. Немцы нашли возле лошадей. Твоя фамилия Гейба?

— Первый раз слышу. — Я назвал ему свою фами лию. — И никакого удостоверения при мне не было. Не знаю, кто мог его потерять…

— Тогда кто же этот Гейба?

— Понятия не имею… — (Я вспомнил «водяного».)

— Может быть, их было больше? Не десять, а одиннадцать?

— В Зеленых Млынах нашли десять парашютов. Десять. Это я знаю точно.

— Одиннадцатого могли сбросить здесь. С рацией. Это иногда делают сознательно. Для сохранения связи. На случай провала группы.

— Где же он, этот Гейба?

— Бесследно исчез. Немцы прочесали лес, обыскали завод, сожгли лесничество — нету. А не ускакал ли он верхом?

Весовщик повернул на тропинку, ведущую в поле. На фоне леса маячит скирда. Немолоченная. Возле нее — молотилка, паровик, бочка для воды, а неподалеку, на стерне, где только пробиваются всходы, пасутся лошади. Уж не тот ли самый табун? Я невольно поискал белого жеребенка, но не нашел.

— Клаус выгоняет нас на ночную молотьбу, — что поделаешь, приходится. Ты что умеешь на молотьбе?

— Все умею. У нас в Вавилоне…

— Ты правда из Вавилона?

— Вавилонский.

— Вот что, — он положил мне руку на плечо, легкую, чуткую руку. — Отступать поздно. Будешь и дальше за десятого. Я должен показать им, — он кивнул в сторону молотилки, — человека с Большой земли. Должен. Хочешь — назовись Гейбой, хочешь — никак не называйся, но ты десятый. Вас сбросили уничтожить газовый поезд. Он здесь уже третью неделю. Вас сбросили как раз вовремя. Но немного не туда. Штурман ошибся. Девять погибли, а ты вышел. Пошли!..

Я едва поспеваю за ним. Дает себя знать известняк и то неопределенное положение, в котором я оказался. Зачем вся эта ложь?

Он остановился, еще раз внимательно осмотрел меня, словно хотел убедиться, что я верно воспринял сказанное. Я почувствовал, что ему сейчас необходим десятый, совершенно необходим. И не столько для него самого, сколько для тех, кого он собрал вокруг своей весовой. Люди и в самом деле могли извериться, упасть духом. Вот ему и хочется бросить камень в эту заводь, поднять людей на горячее дело. Ну, хотя бы на вражеские эшелоны, которые потоком идут по этой магистрали на фронт. Но при этом меня не оставляло еще одно ощущение, которое возникло буквально сейчас, пока я чувствовал на себе его пытливый взгляд: а он сам — не из первого ли десанта, который, если верить слухам, сбросили месяц назад над лесом Гуралика? А может быть, этот, второй, десант сбросили именно для него? Все это когда-нибудь выяснится, а сейчас…

Я вспомнил «водяного», который ночью вывел меня на гать. Он шел босиком, но, странное дело, нес за плечами сапоги. Может быть, это он вышел передо мной к журбовским лошадям и всполошил их?

Я говорю весовщику, что мог видеть этого самого Гейбу. Нынче ночью, в лесу. Он всполошил табун на лугу. Потому что, когда я добежал до табуна, там возле лошадей никого уже не было, а они вели себя так, словно их перед этим всполошили. Мне так и не удалось поймать лошадь. А он мог поймать и умчаться.

— Ты об этих лошадях?

— Об этих…

Тот самый табун. Только место другое. Там не было скирды. Откуда взяласьскирда? Не мог же я не заметить ее посреди поля.

— Скирда здесь была… Я уже застал ее… С месяц назад… А молотилку привезли сегодня…

«С месяц назад… Так и есть… Если верить Пане Властовенко, слухи о первом десанте дошли до Зеленых Млынов месяц назад. А этот, второй, десант мог быть подкреплением. Все погибли. Уцелел один «водяной». И Лель Лелькович…

От скирды отошел человек, удлиненный луной, повисшей над самым лесом, снял фуражку (это, возможно, условный знак) и повел нас за скирду, на освещен! иую сторону.

На соломе лежали несколько человек, некоторые в спецовках, замасленных до блеска, верно, заводские. Рядом на току, уже поросшем травкой, разложена нехитрая еда: хлеб, сало, десяток луковиц, один нож на всех и уже знакомая мне кружка из пекарни.

— Знакомьтесь! — сказал Василь Андриевич (мысленно я уже называю его Теслей).

Встают не торопясь, подходят, молча жмут руку. Один невысокий, живой человечек с усиками, внимательно смотрит мне в глаза. «Уж не Гейба ли?» — мелькнула мысль. Белое ушко так и выглядывает из за голенища. Высокий, проводивший нас сюда, видно, Тарасов, на миг отлучился, достал из стожка четверть и, откупорив, поставил на ток. (Как мало по сравнению с тем, что я разбил в пекарне!) Поставил твердо, чтоб не опрокинулась… Тесля, глянув на меня исподлобья, улыбнулся, показав свои золотые…

Я пересказал им все, что знал о десанте в Зеленых Млынах, о том, как шел бой с немцами, не утаил ничего и о десятом. Особенно пришлось им по душе, как десятый уже на третий день покрывал хату Пани Властовенко, знаменитой в прошлом пятисотницы. В этих местах рассказа послышался добрый смешок, и только Тарасов сурово хмурил брови, не пропуская ни одного слова. «Постой, постой!» — то и дело вырывалось у него. А когда десятый оказался уже здесь, на запруде, Тарасов заставил меня вынуть пистолет и буквально проиграть эпизод с поднятыми руками. «Осторожно!» — заметил Тесля, когда я взвел курок. Тарасов, кажется, так и не поверил, что я был на гати один. Но у десятого было в запасе еще одно доказательство: лошади, жур бовские лошади. Никто не верил, что ему не удалось поймать лошадь. И тогда невысокий, с усиками, ловко, мигом снял сапоги (я снова обратил внимание на белые ушки) и босиком побежал к лошадям. Ну, чистый «водяной». Все встали и затаив дыхание смотрели, что будет. Что он там ни вытворял, как ни звал, как ни подкрадывался к лошадям — только взбудоражил табун да так пешком и воротился. И, пожалуй, никого его поражение так не огорчило, как Тарасова: «Вот вам и лошади, — сказал он с укором. — А мы с вами надеемся на них…» И все же тот, настоящий Гейба, мог, поймать коня…

Из села прибыло несколько подвод с теми, кто весь день работал на свекле. Никак не могли наладить привод от трактора, все слетал ремень, так что молотьбу начали только около полуночи. Меня поставили на солому, третьим к еще двоим скирдоправам, уже пожилым журбовским мужикам. Элеватор гнал солому, и мы едва управлялись подбирать ее. На рассвете меня свалил сон. Говорят, утром приезжал на машине Клаус, остался доволен молотьбой, похвалил Тарасова, который здесь был за старшего, и отправился в Зеленые Млыны (это все была его зона). Перед отъездом похвалился, что они все-таки поймали десятого где то под Дахновкой (это у самого Глинска), тот как будто умчался отсюда, из леса, на белом коне. Я, забившись в солому, проспал все, так. и не видел Клауса, но потом сделал для себя существенное уточнение, связанное с одиноким белым жеребенком, оставшимся без матери. И еще подумал о том, что нам так и не постичь, по каким объективным законам мы выбираем на войне изо всех дорог, ведущих к смерти, именно ту, которая оказывается дорогой жизни. Поймай лошадь я, меня могло бы ожидать то, с чем встретился «водяной», которым, верно, и был Гейба… Лошадь придает отваги, дерзости, но и делает всадника заметным, а тут еще белая лошадь… Да и то сказать — с лошадью то я ни за что не оказался бы в весовой и не встретил бы„товарища Теслю. Все больше склоняюсь к тому, что это он, а может, просто душа моя. жаждет этого…

Глава ШЕСТАЯ

Рузя возвращалась с работы поздно; эти осенние вечера какие то стремительные, лохматые, словно выползают из земли, а не спускаются на нее, как все вечера в другие времена года. Отопрет дверь и крикнет из тьмы сеней во тьму хаты: «Жива, Мальва?» Мальва еще днем завешивала кухонное окно одеялом, а с приходом Рузи зажигала коптилку с конопляным маслом и принималась по-матерински ухаживать за хозяйкой. Прежде всего стаскивала с нее разбухшие за день сапоги, которые словно прирастали к ногам. Мальва никак не могла приноровиться к этой процедуре: то свалит Рузю вместе со скамеечкой, то сама опрокинется со снятым сапогом — смеху в хате! Да где же и посмеяться, как не за этим разуванием, хотя запруда рядом, по ней еще идут бабы с работы и громко смеяться одной в пустой врод е бы хате ни к чему — нарушение конспирации. После ужина Рузя валилась на кровать, которая стояла в светлице, поблескивая никелем и в сумерках напоминая какую-то чудо машину. Эта кровать — первая Рузина премия за свеклу. На ней Рузя погружалась мыслями в прошлое и чувствовала себя человеком. Удивительно, как недавно все это было, и как могло случиться, что за такой маленький отрезок времени произошли такие разительные перемены в ее и в Мальвиной жизни. Она спрашивала: «Неужели это навсегда, Мальва?» А Мальва тем временем приносила из сеней старенький брусок и точила на нем мечик — нож, которым Рузя чистила свеклу (его как ни наточи, за день притупится), и не вступала в разговор, зная, что Рузя, только согреется, сразу же заснет на своей чудо машине.

72
{"b":"260253","o":1}