ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Предчувствуя смерть хозяев, в Глинске выли собаки, блеяли овцы, выгнанные из дворов в лтадо, трубно мычали коровы. Расстрелом командовал Конрад Рихтер, он отдавал последние распоряжения жандармам, гестаповцам и полицаям. По обе стороны насыпи стояли гестаповцы с собаками. Собаки вели себя спокойно, тихо, почти каждого из тех, кто был на насыпи, они знали в лицо, конвоировали по улицам Глинска. Теперь псы сидели на задних лапах, навострив уши, готовые в любой момент броситься на тех, кого бог знает по каким законам почитали своими врагами. Все уже было готово. Месмер сидел в кресле, тупо уставясь на фотографа, державшего за руку жену. Как вдруг Рихтер что-то обнаружил в толпе на насыпи, подбежал к Месмеру и заговорил с ним, показывая туда. Речь шла о детях. Кажется, и Месмер только теперь заметил, что в толпе нет детей, за исключением двух трех подростков, при везенных всего несколько дней назад из Райгородка вме стё с родителями.

— Об этом я мог бы у вас спросить, Конрад! — рез ко ответил Месмер, откинув голову на спинку кресла.

Первое мгновение Рихтер стоял в растерянности, потом обвел взглядом толпу, достал из кобуры «вальтер» и побежал туда, где стояли полицаи.

— Манжус! — закричал он. Тот вытянулся перед ним.

— Слушаю, господии шеф.

— Wo sind die Kinder? (Где дети?)

— Не знаю, господин шеф… их не было… Я их не видел…

— Waren sie nicht da? — Рихтер подал знак гестаповцам. — Knofen sie and, ziehen sie ihm die Hozen aus (Не было? Расстегните его, спустите ему штаны!).

Манжус не сопротивлялся, двое гестаповцев проделали все в одну минуту. Подозрение Рихтера не подтвердилось. Месмер сидел в кресле, равнодушный к этим экзекуциям. Казалось, он даже сделал над собой усилие, чтобы не рассмеяться. Манжус подтянул штаны, застегнул пояс. Рихтер взял его за подбородок, выпрямил шею, придирчиво проверил линию носа и ушей. Но и эта проверка не установила семитского происхожу дения Маижуса. И все же шеф указал ему на толпу лад обрывом: «Большевик!» Манжус улыбнзглся насмешливо и покорно, словно был готов к этому, пошел туда, стал в самом центре, рядом с фотографом. «Господин Манжус, он жив…» — шепнул Ходас, пожимая руку Манжусу. Тот выдернул руку, молчал, «думал о своем.

Над Глинском отчаянно закричала журавлиная стая, Месмер поднял голову на этот зов, клин повис над степью, волок тянул его по небу, следуя извечному и строгому закону, открытому уже чуть ли не Евклидом, а Манжус все еще почему то верил, что умрет обычной смертью в родной Теребовле и будет похоронен там, на склоне горы, где испокон веков хоронили Манжусов. Еще несколько дней назад, когда Рихтер советовался с ним о месте расстрела и выбрал эту Ходасову балку с высокой насыпью, где живут и свистят стрижи, Манжус не возражал. Он слыхал, что когда то именно из этого глинища родился и сам Глинск.

Вожак увел с неба свою стаю, Месмера теперь ничто не отвлекало, и Манжус мог наконец поймать его взгляд. Мгновение они смотрели друг на друга. Ведь детей то Манжус спас с разрешения Месмера! Тому теперь ничего не стоило спасти Манжуса. Один жест, одно движение руки. Но архитектор словно окаменел в кресле, потупя глаза.

— Конрад!!! — все же закричал Манжус, не в силах больше молчать.

— Фойер! — скомандовал Рихтер.

Манжус упал лицом к креслу. Месмер нашел его смерть прекрасной. Он не хотел, чтобы этот свидетель остался в живых.

Через несколько дней, случайно узнав от своих подчиненных, что за ребенок был убит на свекловичной плантации, Конрад Рихтер понял, какую совершил ошибку, отпустив Мальву, но скрыл свой просчет от подчиненных, с нордической выдержкой выждал ровно месяц, после чего прибыл в Вавилон в черном лимузине, приказал привести старую Зингершу в управу и спросил ее о Мальве тоном человека, которому судьба Мальвы не безразлична. Он сказал, что Мальве нечего скрываться, сына ее убили случайно, убийца сына наказан— его отправили на фронт, а она может чувствовать себя свободной, жить дома, ухаживать за старушкой матерью, ведь скоро зима, а зимой одинокой матери будет нелегко, он, видите ли, знает, что зимы здесь суровы. Вот и все, больше он от Зингеров ничего не требует, и, если они согласны, он, учитывая заслуги их отца перед Германией, мог бы занести их, и мать и дочь, в список фольксдойчей, а это — паек, это почет, это будущее, о котором никто в их Вавилоне не смеет и мечтать. Теперь она может идти, только пусть обязательно передаст эту беседу Мальве.

— Но вы же расстреляли ее. Как же я могу мертвой передать?.. Шварц, переведите ему, что у нас живые с мертвыми не говорят, только живые с живыми, вот как я с вами…

— Нет, нет, она не расстреляна. Это мы расстреляв ли ее для них, для большевиков. Расстреляли и похоронили… На конском кладбище. Если хотите, Шварц может показать вам эту могилу. Там нет никакой Мальвы. Мальва здесь, в Вавилоне, уже месяц здесь. Но за чем ей прятаться? Зачем рисковать, если она может жить спокойно и даже счастливо, получать паек…

— Так я и поверила, что моя Мальва за месяц не проведала бы матери. Да что она — каменная? Или у ней сердце вырвали? Сами подумайте. Ну скажи ему, Шварц, скажи.

— Большевичка!.. — взорвался гестаповец, и теперь его коварство показалось старухе еще отвратительней.

— Мне бы кричать, а не вам, — вежливо сказала Зингерша.

Савка повел старуху домой, она по дороге все бубнила: «Он мне будет говорить, жива Мальва или не жива! Да я же тебя насквозь вижу, душа твоя поганская. А Шварц, Шварц во что превратился…»

Между тем Шварц ухитрился передать Фабиану за писку с категорическим «уничтожьте!» поверх текста. В ней было написано: «Предупредите Мальву, пусть не сидит здесь, пусть уходит к Шуляку или Ксану Ксаны чу. Этот готовит здесь облавы, свозит полицаев из нескольких районов. Отправьте куда нибудь глинских детей, их могут узнать, а это смерть для них и для вас. А так все хорошо Им здорово дали под Москвой, а там поглядим, если будем осторожны. Я

И хотя осторожность издавна была признаком смелости, Фабиан не послушался Шварца, записку приберег, не для того только, чтобы крепче держать в руках ее автора, но чтобы показать оригинал Мальве. Фабиан полагал, что он прямо таки рожден для подполья, — у него и в самом деле не было страха перед смертью и перед Конрадом Рихтером. Если он кого-нибудь боялся, так разве что своего вавилонского Явтушка, но это уж был и страх совсем другой, чисто вавилонский, в лабиринтах которого философ давно освоился. Ибо кто же видит свои Афины лучше, чем видел их Сократ, пусть даже с помощью собственной жены. Правда, у Фабиана не было такой супруги, как у Сократа, но с него хватало и Явтушка, через которого он улавливал все тайные движения Вавилона.

Глава ДЕВЯТАЯ

Мальва все-таки пришла к ним летом, в самую жатву, поздним вечером, только утихла за Глинском молотилка, которую по ночам полиция охраняла от партизан. В округе уже было уничтожено несколько молотилок — в Овечьем, в Чупринках, в Белой Гати, вот оккупанты и берегли эту, глинскую. Бруно Месмер все носился по селам и требовал: хлеба, хлеба, хлеба! — для армии, которая как раз рвалась к Волге, на Сталинград. Месмер издал приказ, чтобы шеф гестапо расстреливал каждого, кто украдет на поле или на току хоть один килограмм хлеба, который теперь весь, до последнего грамма, принадлежал великому рейху, как, впрочем, и все на этой земле. Приказ читали на крестьянских сходах, вывешивали в управах, распространяли листовками, а хлеба в амбарах не становилось больше, и оккупанты были в ярости, закрыли все действующие мельницы, даже ветряки, учиняли показательные расправы в селах, но от этого только крепла круговая порука крестьян и росла ненависть к захватчикам. То тут, то там появлялись партизаны, разоружали полицейские посты, сжигали молотилки, раздавали хлеб, уже лежавший в амбарах, а с помощью цепа рейх не особенно то наестся. И только вот эту глинскую молотилку словно кто то оберегал. Месмер любил с наступлением вечера открывать окно за колючей проволокой и слушать, как гудит молотилка — днем ее не была слышно, а вечерами гул доносился до гебитс-комиссариа та, вселяя покой и обещая еще одну из немногих спокойных ночей в этом «глинском аду», где и Месмер, и вся его рать жили во все большей тревоге. На совещании, которое провел Геринг под Винницей, в своей ставке, не как рейхсмаршал, а как шеф по вопросам экономики, Месмера обозвали фантазером. Еще бы — сидит на лучшем в мире черноземе, а пшеницы с этого чернозема не хватает даже для того, чтобы прокормить его, Месмера, челядь и охрану. А еще стремится в Вавилон, вместо того чтобы сровнять этот Вавилон с землей и посадить там на будущий год сахарную свеклу. После этого Месмер забросил свои архитектурные замыслы касательно арийского Вавилона и стал смотреть на вещи реальнее, становясь в собственных глазах ординарным, тупым гауляйтером, таким же, как все, кого он знал по соседним гебитскомиссариатам. Расстреливать, вешать, громить и нисколько не думать о будущем освоении этих земель для победителей, то есть для него и его подчиненных.

84
{"b":"260253","o":1}