ЛитМир - Электронная Библиотека

Возможно, Хэт посмеялся надо мной, но он сделал это без злобы. Конечно же, он не собирался говорить литературную правду, хотя я так никогда и не узнал, что же в этом случае явилось правдой. Все так ненадежно. Женщина по имени Мэри Рэндольф жила сначала в одном месте, потом в другом. Возможно, что даже Хэт никогда не мог понять, что есть правда в истории, которую он мне поведал. Я имею в виду, что скорее всего он сам все еще пытался разобраться в произошедшем в его жизни почти сорок лет назад.

2

Он начал рассказывать мне свою историю после того, как мы услышали звуки с улицы, очень похожие на выстрелы. Я вскочил со стула и кинулся к окнам, выходившим на Восьмую авеню.

— Дети, — сказал Хэт.

В ярком желтом свете уличных фонарей четверо или пятеро парней бежали по улице. У троих в руках были бумажные пакеты.

— Дети стреляют? — спросил я.

Мое удивление показывает, как давно это было.

— Петарды, — сказал Хэт. — Каждый Хэллоуин в Нью-Йорке бегают сумасшедшие дети с сумками, набитыми петардами, и изо всех сил стараются, чтобы им поотрывало руки.

Здесь и далее я не стану в точности передавать речь Хэта. Я не понимаю, как его голос мог мягко скользить по некоторым словам и превращать другие в нечленораздельное рычание. Большую часть из того, что Хэт говорил, он выражал при помощи звуков. Кроме того, мне не хочется воспроизводить его непрекращающийся, рефлекторный мат. Хэт не мог произнести и четырех слов подряд, не вставив какое-нибудь ругательство. В основном я заменил непристойные выражения другими словами, и у читателя есть возможность понять, что он рассказывал. И еще: если бы я попытался сымитировать его грамматику, меня бы приписали к расистам, а Хэта — к идиотам. Он бросил школу в четвертом классе, и его речь, хотя и отчетливая, была неправильной, Вдобавок ко всем этим трудностям Хэт использовал свой собственный язык, код, понятный только людям, которых он знал и для которых говорил. Большинство этих кодовых слов я заменил их эквивалентами.

«Выстрелы» раздались приблизительно в час ночи, значит, к тому моменту я провел в его комнате уже около четырех часов. Пока Хэт не объяснил мне, что это за звуки, я совсем забыл про Хэллоуин и сказал ему об этом.

— Я никогда не забываю про Хэллоуин, — ответил Хэт. — По возможности я всегда остаюсь дома. Совсем не хочется выходить на улицу в эту ночь.

У меня уже имелись доказательства его суеверности, при разговоре Хэт нервно осматривал комнату, как будто искал злых духов.

— Вы чувствуете там опасность? — спросил я.

Он покатал глоток джина во рту и посмотрел на меня, как там, в аллее за клубом, замечая качества, которых я сам в себе еще не различал. Он видел меня насквозь. Нервозность, которую, как мне показалось, я заметил, исчезла, а его поведение стало более сосредоточенным, чем в самом начале вечера. Хэт проглотил джин и продолжал молча смотреть на меня еще в течение нескольких секунд.

— Нет, — ответил он. — Не совсем так. Я не чувствую себя в безопасности.

Моя рука зависла в полудюйме от блокнота: я сомневался, записывать это или нет.

— Я с Миссисипи, знаешь ли.

Я кивнул.

— Забавные там происходят вещи. Во времена моего детства это был совсем другой мир. Понимаешь, что я имею в виду?

— Могу только догадываться, — ответил я.

Он кивнул.

— Иногда люди исчезали. Они просто терялись. Всякое случалось, такое, во что сейчас никто и не поверит. Однажды я видел ведьму, которая могла насылать проклятия, делала так, что люди слепли или сходили с ума. А еще я видел, как этот грязный сукин сын, убийца по имени Эдди Граймс, умер и воскрес из мертвых: его пристрелили на танцах, где мы играли, он был мертв, а женщина нагнулась над ним, что-то прошептала, и Эдди Граймс тут же встал на ноги. Человек, который застрелил его, убежал прочь, и, думаю, он долго бежал, не останавливаясь, потому что мы его с тех пор больше не видели.

— А вы начали опять играть? — спросил я, записывая все как можно быстрее.

— Мы и не прекращали, — ответил Хэт. — Пусть люди разбираются, что там происходит, а ты должен играть.

— Вы жили в деревне? — спросил я, имея в виду рассказы о ведьмах и ходячих мертвецах.

Он помотал головой.

— Я вырос в городе. Вудленд, Миссисипи. На реке. Место, где мы жили, называли Темным Городом, но Вудленд в основном был белый, красивые дома и все такое. Люди в основном работали в больших домах Миллерс-Хилл, стирали там, убирали, такая работа. В общем-то мы жили в достаточно хорошем доме для Темного Города — оркестр всегда приносил хорошие деньги, а мой отец вдобавок работал еще в паре мест. Он прекрасно играл на пианино, но умел играть на любом инструменте. Он был высоким, сильным мужчиной, красивым и стройным. Люди называли его Рэд. Все его уважали.

Последовала еще одна длинная серия резких взрывов на Восьмой авеню. Я хотел расспросить его, как он ушел из ансамбля отца, но Хэт еще раз быстро осмотрел комнату, сделал очередной глоток джина и продолжил рассказ:

— Мы даже в канун Дня Всех Святых ходили играть в «кошелек или жизнь». Как белые дети. Думаю, не везде чернокожие могли себе это позволить, а мы могли. Естественно, мы держались в окрестностях и, наверное, получали намного меньше, чем дети из Миллерс-Хилл, но не было ничего прекраснее ароматных яблок и сладких леденцов, которые мы приносили в своих мешках. Нас окружали те же игрушки, только у них были покупные, а у нас — самодельные. Вот и вся разница. — Он улыбнулся то ли воспоминаниям детства, то ли неожиданно нахлынувшей сентиментальности — в этот момент Хэт выглядел одновременно потерянным во времени и чувствующим неловкость за то, что сказал так много. — Может, я просто вспоминаю это так? Понимаешь? Короче, шума мы на Хэллоуин тоже делали много. На Хэллоуин положено шуметь.

— Вы ходили с братьями? — спросил я.

— Нет, нет, они... — Он взмахнул рукой в воздухе, заменив жестом то, что собирался сказать. — Я всегда был и есть сам по себе, заметил? Всегда занимался чем-то своим. Я такой с самого начала. И в музыке тоже так: я никогда не играю, как кто-то еще, даже как я сам. Приходится находить себе новые места, иначе неинтересно, ведь так? Не хочется быть повторяшкой. — В подтверждение он глотнул еще джина. — Тогда в детстве я дружил с мальчишкой по имени Родни Спаркс. Мы называли его Ди, сокращенно от «демон», потому что Ди Спаркс мог сделать все, что только приходило ему в голову. Этот парень был самым храбрым маленьким чертенком из всех, кого я знал. Он мог раздраконить бешеную собаку. А причина в том, что он был сыном священника. Если ты родился в семье священника, тебе постоянно приходится доказывать, что ты не ангел, понимаешь? И вот я шатался вместе с Ди, потому что тоже был не ангел. Нам тогда было лет по одиннадцать примерно — время, когда болтаешь про девчонок, но толком не знаешь, к чему это все, понимаешь? Ты вообще ни про что толком не знаешь, если уж по правде. Просто шляешься по улице и развлекаешься, как можешь. Ди был моей правой рукой, и когда я выходил на Хэллоуин в Вудленде, то гулял с ним.

Хэт перевел взгляд на окно и сказал: «Да-а». На его лице появилось выражение, которого я не мог понять. По обычным людским стандартам Хэт почти всегда выглядел отстраненным, даже бесстрастным, настроенным на свою волну, и это ощущение отстраненности усилилось. Я подумал, что он перенастраивает что-то у себя в мозгу, отпуская детство, и уже открыл было рот, чтобы спросить про Гранта Килберта. Но он поднес стакан ко рту еще раз и перевел взгляд на меня. Взгляд был таким, что спрашивать расхотелось.

— Я не знал ничего, — сказал он, — но готовился к тому, чтобы перестать быть маленьким мальчиком. Перестать верить в детскую чепуху и начать думать по-взрослому. Что мне всегда нравилось в Ди, так это его показная взрослость. Он казался мне взрослее, чем я сам. Понятно теперь, что было у меня в голове. В том возрасте мы в последний раз вышли на Хэллоуин за яблоками и леденцами. С тех пор мы выходили вместе, только чтобы наделать шуму. Напугать детишек, чтоб те описались. Но это был последний Хэллоуин, когда мы выходили гулять.

44
{"b":"26157","o":1}