ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

«Но если Саша отказался от комнаты у стариков, — размышлял Володя, — это означает, что из больницы он отправляется к Мишаковым… Следовательно, со дня на день надо ожидать появления в палате самого Павла Яковлевича».

Павел Яковлевич появился таким манером. Широко распахнул дверь, оглядел палату, заулыбался:

— Салют, молодые люди! Вы, оказывается, роскошно устроились! Номер люкс! А я-то слышу дома с утра до вечера жалобные разговоры: больница, койка… Невольно вообразишь что-то вроде барака, палату человек на сорок, хрип и стон… Кошмар, одним словом.

Вид Богатого Мишакова полностью соответствовал описанию, данному Валентиной Петровной. Одет просто, никакого шика. В толпе не выделишь, не обратишь внимания. «Но, — сказал себе Володя, — там, где ему надо, Павел Яковлевич Мишаков будет встречен так, как ему надо. Что-то в нем есть этакое… Уверенность, властность. И обаяние… Несомненное обаяние. Лицо неинтеллигентное, грубоватое, но никак не тупое, не хамоватое, в глазах светится ум, улыбка подкупает…»

Павел Яковлевич взял табурет, стоящий возле постели Горелова, вынес на середку палаты, сел, уперев в колени крупные руки мастерового человека.

Володя схватился за костыли. Надо оставить Сашу наедине с отцом Лены. При свидетеле Богатый Мишаков все равно говорить о деле не станет. Володя поковылял из палаты. Но не тут-то было. Костыли у него отобрали и поставили на место.

— Не беспокойтесь, вы нам не мешаете. У нас с Сашей секретов нет. Я пришел к нему, чтобы хоть сейчас увезти из больницы к себе домой. Я, Саша, вовсе не снимаю своего предложения, хотя ожидал увидеть тебя в несравнимо худших условиях. Конечно, больница есть больница. Домашняя обстановка намного приятней. Однако здесь у тебя постоянное врачебное наблюдение… — Павел Яковлевич взглянул на Володю, явно ища поддержки. — И сосед, как я вижу, подходящий по возрасту, не какой-нибудь скучный пенсионер. У вас тут, конечно, разговоры интересные… Новые книги, новые фильмы… Третьим к себе не возьмете? Я бы недельку полежал, отдохнул. — Мишаков посерьезнел, сочувственно кивнул на Володину загипсованную ногу: — Вы, как я вижу, с очень серьезной травмой. Не мешало бы из больницы прямиком куда-нибудь в Мацесту, понежить косточки… Где же это вас так угораздило? Саша не помнит, что с ним было, а вы?.. Надо полагать, спортивная травма? Неудачный прыжок с шестом?

— С лестницы загремел, — сообщил Володя с максимальной сдержанностью, сопротивляясь стремлению Павла Яковлевича перевести беседу на его дела.

— Лестница высокая? — спросил Мишаков, выразительно вскидывая руку.

— Пять метров.

— Вам повезло. Я знаю человека, который поскользнулся у себя в доме, на огурце собственного засола, и сломал позвоночник.

Горелов продолжал хранить упорное молчание. Павла Яковлевича это не смущало. Он становился все раскованнее и общительнее. Володя, как бычок на веревочке, упираясь, но покоряясь, рассказал ему про себя, про музей, про Пушкова. «Уж не спросит ли он меня сейчас про „Девушку в турецкой шали“ и про кражу в клубе? — думал Володя. — Я бы, ей-богу, не удивился… Он может и об этом спросить!»

Но до таких расспросов все же не дошло. Павел Яковлевич стал рассказывать про свою жизнь на Крайнем Севере. Себя в герои не произвел, выставил в юмористическом плане.

«Умен, — думал Володя, почти любуясь Павлом Яковлевичем. — Умен и тонок… Какой разительный контраст между братьями! Ничего общего. И как по-разному они явились к Горелову. Один утирал слезы, другой — с шуточками. Робкий Анатолий Яковлевич относится к Саше по-доброму, самоуверенный Павел Яковлевич открыто говорит Фоме о том, что Саша ему неприятен. Да-а-а… Тут есть над чем поломать голову. Особенно если вспомнить, что тетя Луша — а значит, и многие в Посаде! — считает Анатолия Яковлевича злым завистником. А Павел Яковлевич в милиции развивал теорию о бедности и зависти, явно имея в виду собственного брата-неудачника…»

Павел Яковлевич не затянул свой визит. Прощаясь, сердечно пожелал Володе скорейшего выздоровления и выразил надежду, что они еще встретятся, и не раз.

— Непременно побываю в музее. Как же. Пушков… Куда ни приедешь, обязательно спрашивают о нем… — Павел Яковлевич поставил табурет на место, возле койки Саши Горелова, и наклонился над ним. Володя напряг слух. Сейчас будет что-то сказано, самое главное! — Значит, предложение остается в силе, — сказал Павел Яковлевич довольно сухо. — Мы тебя ждем… Одним словом, собирайся… — и, дружески кивнув Володе, пошел к двери.

Горелов и на приглашение угрюмо отмолчался.

Володя уставился в захлопнувшуюся дверь палаты. В ушах раздался страшный грохот. Рушился выстроенный Володей великолепный детективный сюжет. Павел Яковлевич в больничной палате, как и в милиции, не врал, не кривил душой. Это не он сводил какие-то счеты с Гореловым ночью на Фабричной.

Перед Володей в клубах пыли лежала груда разрозненных фактов. Но тогда кто же пытался расправиться с Сашей? Кого Саша и сейчас продолжает бояться?

Ворочая груду фактов, Володя неожиданно увидел среди них то, чему прежде не придал никакого значения. Неужели…

В палату вбежала сияющая Лена:

— Саша! Я договорилась с Галиной Ивановной! Я так рада! Папа нас довезет!

— Твой папочка? — Горелов отвратительно выругался. — Можешь ему передать… — И опять посыпалась брань.

Володя молниеносно очутился между Гореловым и Леной.

— Вы не имеете права так с ней разговаривать!

— Не лезь не в свое дело! — выкрикнул Горелов.

Лена размазывала по щекам краску с ресниц и век.

— Саша, что случилось? Папа вышел такой добрый, веселый… Саша, я ничего не понимаю!

— Ты все прекрасно понимаешь! Не маленькая! Ненавижу всю вашу семейку! Ну, что стала? Уходи! Видеть тебя не хочу! Противно! Понимаешь или нет? Противно! — ненавидяще хрипел Горелов.

Лена порывалась что-то сказать, но он не давал. Плача навзрыд, она выбежала из палаты.

— За что вы ее? — возмущенно спросил Володя, подскакав к Горелову. — Она-то в чем виновата? Ее отец, если хотите знать…

— Ничего я не хочу! — заорал Горелов. — Отстань! Чего ты ко мне прилип?! Я не в камере, я в больнице. Успеешь вымотать душу допросами!

Володя в ужасе попятился от Горелова.

— А как я мальчишкой жил, ты знаешь? — орал Горелов. — Валяй отсюда! Иди — стучи своему начальнику!

Володя спиной толкнул дверь, зацепился костылем за косяк и чуть не упал. Чьи-то руки его поддержали. Это был Васька.

— Владимир Алексаныч, чо случилось?

— Ничего, Вася. Пойдем, погуляем…

Володя наконец-то все понял. И почувствовал себя последним негодяем: «Какое я имел право?! Это уже не присвоение власти, про которое говорил Фома, это в тысячу раз хуже. Неужели я действительно занимаюсь частным расследованием для удовлетворения своего тщеславия? Неужели я по натуре жесток?..»

Васька, понимающе сузив желто-зеленые глаза, помог Володе спуститься по лестнице, лихо выкатил инвалидный экипаж. Но не торопился трогать с места, чего-то ждал.

— Владимир Алексаныч! — Васька ткнул рукой в направлении главной аллеи. — Уже… Идет!

По главной аллее к подъезду вышагивал, как всегда уверенный в себе, Фомин с разбухшей кожаной папкой в руке.

— На минуточку, — виновато позвал Володя. — Я должен тебе признаться… Я…

— Опять!!! — Фомин умел быть таким же лаконичным и красочным, как Васька Петухов.

— Это очень серьезно! — взмолился Володя. — Я должен тебя предупредить… Ты удивишься, когда я назову имя. Это не…

— Спокойно! — перебил Володю Фомин. — Имя я знаю и без тебя. Мы только что его арестовали…

— Что ж, — с достоинством произнес Володя, — я рад, что не могу сообщить тебе ничего нового. Пожалуйста, скажи об этом Саше Горелову. Скажи ему, что я не был подослан к нему тобой.

VII

Прошло полмесяца. Выписавшийся из больницы Киселев, прихрамывая и опираясь на трость, шел с Фоминым по Сиреневому бульвару, соединяющему старую часть города с микрорайоном. Они шли в гости к Валентине Петровне. Сентябрь в Путятине выдался теплый и солнечный. Осенняя листва празднично освещала город. Только на бульваре кусты сирени оставались темно-зелеными.

18
{"b":"26177","o":1}