ЛитМир - Электронная Библиотека

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий

ДОЛЖЕН ЖИТЬ

Фантастическая повесть
Сокращенный вариант

КОММЕНТАРИЙ Б.Н.СТРУГАЦКОГО

– Не могли бы Вы немного рассказать, как появился сокращенный вариант «Стажеров» под названием «Должен жить»? Кто предложил идею такой публикации? Нравится ли Вам, как текст оформлен иллюстрациями Макарова?

– Ничего интересного в этой истории нет. СТАЖЕРЫ были к этому времени уже сданы в Молодую Гвардию, а тут подвернулась возможность публикации в очередном томе «Мира Приключений». Не помню уже, кто там был тогда составителем, он и предложил. Только попросил сократить. Ну, мы и сократили. Пришлось также малость подшлифовать. Иллюстрации Макарова мне вообще никогда не нравились. «Должен жить» – не исключение.

май 2005

Должен жить - pic_1.jpg

ПРОЛОГ

Подкатил громадный красно-белый автобус. Отлетающих пригласили садиться.

– Что ж, ступайте, – сказал Дауге.

Быков проворчал:

– Успеем, Пока они все усядутся…

Он исподлобья смотрел, как пассажиры один за другим неторопливо поднимаются в автобус. Пассажиров было человек сто.

– Это минут на пятнадцать, не меньше, – солидно заметил Гриша.

Быков строго посмотрел на него:

– Застегни рубашку.

– Пап, жарко, – сказал Гриша.

– Застегни рубашку! – повторил Быков-старший. – Не ходи расхлюстанный.

– Не бери пример с меня, – сказал Юрковский, – Мне можно, а тебе еще нельзя.

Дауге взглянул на него и отвел глаза. Не хотелось смотреть на Юрковского – на его уверенное рыхловатое лицо с брюзгливо отвисшей нижней губой, на тяжелый портфель с монограммой, на роскошный костюм из редкостного стереосинтетика. Лучше уж было глядеть в высокое прозрачное небо, чистое, синее, без единого облачка, даже без птиц – над аэродромом их разгоняли ультразвуковыми сиренами.

Быков– младший под внимательным взглядом отца застегивал воротник.

Юрковский томно объявил:

– В стратоплане спрошу бутылочку «Ессентуков» и выкушаю…

Быков– старший с подозрением спросил:

– Печенка?

– Почему же обязательно печенка? Мне просто жарко. И пора бы тебе знать, что «Ессентуки» от приступов не помогают.

– Ты, по крайней мере, взял свои пилюли?

– Что ты к нему пристал? – сказал Дауге.

Все посмотрели на него. Дауге опустил глаза и проговорил сквозь зубы:

– Так ты не забудь, Владимир. Пакет Арнаутову нужно передать сразу же, как только вы прибудете на Сырт.

– Если Арнаутов на Марсе.

– Да, конечно. Я только прошу тебя не забыть.

– Я ему напомню, – сказал Быков.

Они замолчали. Очередь у автобуса уменьшалась.

– Знаете что, идите вы, пожалуйста, – попросил Дауге.

– Да, пора идти, – согласился Быков. – Он подошел к Дауге и обнял его. – Не печалься, Иоганныч. До свидания. Не печалься.

Он крепко сжал Дауге длинными, костистыми руками. Дауге слабо оттолкнул его:

– Спокойной плазмы!

Он пожал руку Юрковскому. Юрковский часто заморгал, он хотел что-то сказать, но только облизнул губы. Он нагнулся, поднял с травы свой великолепный портфель, повертел его и снова положил на траву. Дауге не глядел на него. Юрковский снова поднял портфель.

– Ах, да не кисни ты, Григорий! – страдающим голосом сказал он.

– Постараюсь, – сухо ответил Дауге.

В стороне Быков негромко наставлял сына:

– Пока я в рейсе, будь поближе к маме. Никаких там подводных забав.

– Ладно, пап.

– Никаких рекордов.

– Хорошо, пап. Ты не беспокойся.

– Меньше думай о рекордах, больше думай о маме.

– Да ладно, пап.

Дауге сказал тихо:

– Я пойду.

Он повернулся и побрел к зданию аэровокзала. Юрковский смотрел ему вслед. Дауге был маленький, сгорбленный, очень старый.

– До свидания, дядя Володя, – сказал Гриша.

– До свидания, малыш, – отозвался Юрковский. Он все смотрел вслед Дауге. – Ты его навещай, что ли. Просто так, зайди, выпей чайку, и всё. Он ведь тебя любит, я знаю.

Гриша кивнул. Юрковский подставил ему щеку, похлопал по плечу и вслед за Быковым пошел к автобусу. Он тяжело поднялся по ступенькам, сел в кресло рядом с Быковым и сказал:

– Хорошо было бы, если бы рейс отменили!

Быков с изумлением воззрился на него:

– Какой рейс, наш?

– Да, наш. Дауге было бы легче. Или чтобы нас всех забраковали медики.

Быков засопел, но промолчал. Когда автобус тронулся, Юрковский пробормотал:

– Он даже не захотел меня обнять. И правильно сделал. Незачем нам лететь без него. Нехорошо. Нечестно.

– Перестань! – попросил Быков.

Дауге поднялся по гранитным ступеням аэровокзала и оглянулся. Красное пятнышко автобуса ползло уже где-то возле самого горизонта. Там, в розоватом мареве, виднелись конические силуэты лайнеров вертикального взлета.

Гриша сказал:

– Куда вас отвезти, дядя Гриша? В институт?

– Можно и в институт, – ответил Дауге.

«Никуда мне не хочется, – подумал он. – Совсем никуда не хочется. Тяжело как! Вот не думал, что будет так тяжело. Ведь не случилось ничего нового или неожиданного. Все давно известно и продумано. И заблаговременно пережито потихоньку, потому что кому хочется выглядеть слабым? И все очень справедливо и честно. Пятьдесят два года от роду. Четыре лучевых удара. Поношенное сердце. Никуда не годные нервы. Кровь и та не своя. Поэтому бракуют, никуда не берут. А Володьку Юрковского вот берут. „А тебе, говорят,, Григорий Иоганнович, довольно есть, что дают, и спать, где положат. Пора тебе молодых поучить“. А чему их учить? – Дауге покосился на Гришу. – Вон он какой, здоровенный и зубастый! Смелости его учить? Или здоровью? А больше ничего и не нужно. Вот и остаешься один. Да сотня статей, которые устарели. Да несколько книг, которые быстро стареют. Да слава, которая стареет еще быстрее».

Он повернулся и вошел в гулкий прохладный вестибюль. Гриша Быков шагал рядом. Рубаха у него была расстегнута.

Вестибюль был полон негромких разговоров и шуршания газет. На большом, в полстены, вогнутом экране демонстрировался какой-то фильм – несколько человек, утонув в креслах, смотрели на экран, придерживая возле уха блестящие коробочки фонодемонстраторов. Толстый иностранец восточного типа топтался возле буфета-автомата.

У входа в бар Дауге вдруг остановился.

– Зайдем выпьем, тезка, – сказал он.

Гриша посмотрел на него с удивлением и жалостью.

– Зачем, дядя Гриша? Не надо.

– Ты полагаешь, не надо? – задумчиво спросил Дауге.

– Конечно. Ни к чему это, честное слово.

Дауге, склонив голову набок, прищурившись, взглянул на него.

– Уж не воображаешь ли ты, – ядовито произнес он, – что я раскис оттого, что меня вывели в тираж? Что я жить не могу без этих самых таинственных бездн и пространств? Плевать я хотел на эти бездны! А вот что я один остался… Понимаешь, один! Первый раз в жизни один!

Гриша неловко оглянулся. Толстый иностранец смотрел на них. Дауге говорил тихо, но Грише казалось, что его слышит весь зал.

– Почему я остался один? За что? Почему именно меня… Ведь я не самый старый, тезка, Михаил старше, и твой отец тоже…

– Дядя Миша тоже идет в последний рейс, – робко сказал Гриша.

– Да, – горько проговорил Дауге – Миша наш состарился… Ну, пойдем выпьем.

Они вошли в бар. В баре было пусто только за столиком у окна сидела какая-то женщина. Она сидела над пустым бокалом, положив подбородок на сплетенные пальцы, и смотрела в окно на бетонное поле аэродрома.

Дауге остановился и тяжело оперся на ближайший столик. Он не видел ее лет двадцать, но сразу узнал. В горле у него стало сухо и горько.

1
{"b":"26211","o":1}