ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Стерлинг помрачнел. Он был огорчен, но не пал духом. Он был уверен, что может при наличии времени объяснить своему гостю, каково истинное значение его достижений. Да, он надеялся, что Глиняный Человек будет более расположен к победному маршу науки, но он также надеялся, что бессмертный различит иное существенное значение его труда. Он подумал, что сквозь мутные и расплывчатые воспоминания о Веке Чудес не могут не проступить те, что касались необыкновенно быстрой эволюции, когда импульс физического развития был почему-то гораздо сильнее, чем сейчас. Стерлинг думал, что с помощью Глиняного Человека сможет подобрать более подходящую аллегорию Истинной Истории — истории, не имевшей места для магии, но состоявшей лишь из естественных процессов. Теперь на это сложно было рассчитывать.

— Давайте поднимемся наверх, — предложил он, подавив вздох. — В курительной комнате гораздо уютнее, а мне ещё многое нужно вам рассказать. Предупреждения Лидиарда не убедили меня, но я тоже чувствую, что надо поторопиться. С каждым днем мы становимся старше и все ближе ко дню нашей смерти. Если бессмертия можно достигнуть, то каждый день, потерянный в поисках его разгадки — это риск, который сложно оправдать.

— Бессмертие — не такое счастливое состояние, как вы думаете, — спокойно сказал Адам Глинн. — По крайней мере, оборотни не сомневаются, что лучше быть смертным волком, чем бессмертным человеком.

— Но ваше положение кажется им чем-то окончательным и бесповоротным, — возразил Стерлинг. — Все их помыслы направлены в прошлое, давнее и мертвое, утрата которого делает их непоправимо несчастными. Даже вас, знающего о предательской памяти и видящего какую-то надежду на будущее в воображаемом Веке Разума, все равно вас откидывает назад ноша утраченного прошлого. А для меня бессмертие — лишь начало, а не конец. Если вы позволите мне, я думаю, мне удастся убедить вас, что мой образ мыслей лучше, чем ваш!

Адам Глинн медленно покачал головой, показывая жестом, что это невозможно, однако вслух сказал:

— Пробуйте на здоровье.

— Ни ваша «Истинная история мира», ни история, предлагаемая современной наукой, — терпеливо сказал Стерлинг, наблюдая за тем, как свивающиеся колечки дыма поднимаются от кончика его сигары, — не способны действительно объяснить мир явлений, в котором мы находимся. Ведь и то, и другое ограничивается неизбежно слабыми возможностями наших чувств и нашей памяти. Когда философы добиваются абсолютной уверенности, то все вскоре сводится к забавному солипсизму. Если я собираюсь быть последовательным в моих сомнениях, то я могу быть уверен лишь в том, что я существую в данный конкретный отрезок времени, испытывая конкретные ощущения, соединяющиеся в конкретную мысль, которая составляет поток моего осознания в данный момент. Все прочее остается суждениями и предположениями: Вселенная и прошлое — лишь гипотезы на службе момента. Согласны?

— Соглашусь, — сказал Адам Глинн, слегка склонив голову. Он не курил и держал в руке бокал с простой водой.

— Признаюсь, я читал вашу «Истинную историю мира» сквозь призму собственного мироощущения, — продолжил Стерлинг. — Но я думаю, что всё же правильно понял её послание. Отчасти это книга плача — плача по памятному вам прошлому, которое сильно отличается от того, что записано на камнях и выводится из астрономических наблюдений. Та Земля и тот Космос, который сейчас наблюдают люди, оказываются пустынны и древни, а возраст Земли должен оцениваться в миллионах лет, если не в тысячах миллионов. С другой стороны, ваши воспоминания говорят вам, что вашим Земле и космосу не больше десяти тысяч лет — что само время не старше десяти тысяч лет, — и что до появления Земли или Времени вообще существовал лишь невообразимый и мистический океан чистой Креативности, в котором не было места причинам и следствиям.

Из данного противоречия между вашими воспоминаниями и внешними свидетельствами вы заключаете, что нет смысла говорить об истинной истории мира вообще. Вы предполагаете, что всякое мыслимое прошлое, которое привело к быстротечному нынешнему моменту, существующее ли в воспоминаниях бессмертных или в объектах внешнего мира, должно быть истинным. И вы говорите — хотя сейчас мне кажется, что вы были не совсем искренни — о том, что тщетно слишком беспокоиться о прошедшем, и людям стоит сосредоточиться на том, что они могут действительно уловить своим разумом и с помощью интеллектуальных усилий контролировать — на своем будущем. Знаю, вы можете не согласиться со сделанным мной акцентом, но я уловил суть, не так ли?

Адам Глинн снова кивнул:

— Продолжайте.

— В чем, я думаю, мы расходимся с вами, так это в том, что вам безразлично отличие между разными видами воображаемого прошлого. Вы рассматриваете ваши собственные воспоминания об истории как одну из многих историй о том, как был создан и устроен мир; вы ставите её в один ряд с библейской мифологией и фольклором древних греков. Я не согласен: я сравнил её с мнением о всеобщей истории, принятым у эволюционистов, чьи наиболее яркие представители пытаются вообще отвергнуть идею Творения. Эта идея лишает мир точки отсчета и какого-либо божественного начала, которое бы составило законы, по которым существует мир, но я не из тех, кто находит данную идею невообразимой.

Занятно, но ваш рассказ также изображает мир без Творца, так как он начинается с описания Золотого Века в уже изрядно поношенном мире, населенном рядом мелких Демиургов. И никого из этих мелких богов нельзя признать обладающим достаточным могуществом для создания всего мира, так как они все были лишь его частью. Несмотря на явное убеждение, что любой из них может привести законы природы к радикальным переменам, я в это не верю. Мне кажется, что их власть жестко ограничена, отчасти на логических основаниях, отчасти по вашему свидетельству того, что существует некий общий порядок перемен, который влияет и затрагивает каждое существо, включая их самих, и он остается для них неразрешимой загадкой. Вы — и, видимо, они — согласно с верующими разрешают эту загадку, представляя некого тайного и всемогущего Творца Творцов, который установил мировой порядок. Но о нем нельзя сказать ничего, кроме того, что он непостижим и неуловим. Я не вижу сложности в том, чтобы заменить его естественным порядком вещей, который, тем не менее, сильно отличается от того, что вы называете Демиургом.

Адам Глинн пожал плечами, а Стерлинг затянулся и сделал глоток вина.

— Думаю, — продолжил Стерлинг, — что в вашей истории и в моей — и во всех остальных возможных историях — есть только один общий вопрос. Как происходят перемены? Что придает истории форму? Истинно известное мне мгновение всегда является порогом совершенно иного мгновения, и смена происходит таким образом, что кажется, будто она предопределена отчасти и моей собственной волей.

Общим в наших видениях истории является ваше замечание о том, что все сущее изменяется. И на самом деле, гораздо меньше разницы, как может кто-то подумать, в том, является ли двигателем перемен ваша Креативность, действовавшая в вашем так называемом Золотом Веке, или моя причинно-следственная связь. Даже причинно-следственная связь, как вы видите, нуждается в неком изначальном толчке, некоем спонтанном явлении, запускающем систему. В своих работах по теории эволюции я говорю об импульсах инновационных признаков всего живого, но такие импульсы должны существовать даже в мире неживого. Лукреций называет это «клинамен» — крошечное, неожиданное отклонение атома с курса, которое запускает цепь столкновений и взаимодействий, вносящих разнообразие и изменения в порядок. Вы сами употребляли это слово в вашей книге.

— Помню, — сказал Адам Глинн. — Из уважения к древним атомистам я предположил, что креативность Демиургов действует, как своего рода клинамен.

— Хорошо. Тогда будем называть источник причинно-следственной цепочки клинаменом. Лукреций считал, что это одиночное явление, которое случается только раз, но мы с вами пришли к согласию, что данное условие не обязательно. Напротив, возможно, это что-то, постоянно подпитывающее мир потенциальными переменами: константа и вечный элемент разнообразия в поведении атомов, вечный источник обновления. Меня очень интересует этот источник и роль, которую он играет в эволюции живой природы. Понимаете, если Дарвин прав, то это постоянный поток крошечных изменений, обеспечивающий природный материал всем, на что способен естественный отбор. Мои опыты, основанные на работах, проделанных Кроссом и остальными, были направлены на то, чтобы увеличить и сконцентрировать влияние мельчайших изменений — клинамена — на конкретные клетки, которое особенно легко подвергаются трансформациям: яйцеклетки животных. Как вы видели, я преуспел. В некоторых особенно успешных случаях я возвел единичный эволюционный фактор в миллионную степень. Влияние, которого я добился, отразилось не только на клетках и эмбрионах. Даже развитые организмы, учитывая их способность к росту, могут при подходящих условиях подвергаться процессу метаморфоз.

58
{"b":"26223","o":1}