ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Лидиард понял, что одного выстрела было маловато для реальной угрозы. Без сомнения, у оборотня были еще пули в кармане куртки, но у него не было времени опустить оружие и перезарядить его, через мгновение Мандорла накинется на него. Амалакс, увы, тоже видел это, и не двинулся с места.

Лидиард понимал, что, пока толстяк неподвижно стоит на месте, создавшееся безвыходное положение может быть изменено только благодаря вмешательству какой-то силы извне.

Сфинкс! Произнес он с молчаливым жаром, не допуская абсурдности такой мольбы. Сфинкс, если ты слышишь меня теперь, молю тебя явиться и спасти твоего слугу!

Ответом было только молчание, полный тупик.

И тут Калеб Амалакс поднял свободную руку, чтобы стряхнуть что-то со своей безволосой макушки. Лидиард даже при тусклом свете свечи он разглядел, как еще что-то упало с деревянных стропил, как только движение руки закончилось, а потом еще и еще…

Амалакс посмотрел вверх, потом поднял свечу, стараясь рассмотреть, что это такое падает. Пока он одной рукой держал свечу, другая его рука хлопала по голове, стряхивая что-то, но этот жест был совершенно неэффективным из-за кинжала, который он продолжал сжимать. Толстяк нахмурился в явной растерянности, не видя и не понимая, что скрывается среди погруженных в тень балок. То, чего не должно там быть.

Все, что Лидиард мог разглядеть со своего места, были сотни и тысячи мрачных паутинных нитей…

Затем еще один маленький паучок свалился из тени на жирную голову Амалакса, а потом еще и еще…

Даже Мандорла затаила дыхание в тревоге.

Амалакс присел на корточки, затем быстро отодвинулся в сторону, но это ему не помогло. Пауки продолжали падать сверху ему на голову и на плечи.

Великан швырнул поднос со свечей, но он полетел вверх, и, хотя пламя затрепетало и заколебалось, но не погасло. При этом освещении Лидиард увидел, как Амалакс стал центром настоящего потока пауков, их были тысячи. Ни один из них размером не превышал ноготок мизинца, но насекомых было так много, что они полностью покрыли его огромное тело, вцепляясь в плоть и в одежду, как бы активно он ни пытался их сгонять.

Амалакс заорал от страха и отчаяния.

Лидиард знал, что на самом деле пауки вовсе не могли скрываться в стропилах. Он понимал, они падают не с потолка подвала, но откуда-то снаружи, если только они не были созданы прямо из самой тени, не образовались из разреженного воздуха, чтобы превратиться в живой ливень.

Неужели Сфинкс ответила на его мольбу? Или же это была работа другого падшего ангела, хозяина Харкендера, имевшего такое странное пристрастие к силам, какими паукообразные приводили в ужас представителей человечества?

Когда Амалакс снова вскрикнул, на Лидиарда напал дикий жестокий смех. Он ликовал из-за посрамления своего врага, приходил в упоение от звуков агонии и смертельного ужаса.

Но затем осознал, что пауки, которые не уцепились за Амалакса, кишат на полу подвала, расползаясь во всех направлениях, точно громадное живое темное пятно, и вспомнил, что связан по рукам и по ногам.

Амалакс уже выглядел как громадный черный силуэт, покрытый этим ужасным потоком, а твари все продолжали падать и падать, им стало не за что цепляться. Они дождем хлынули на пол, который теперь словно ожил от стены и до стены, и, хотя Лидиард скорчился на кровати, как только мог, ползающие создания уже так и кишели у него на матрасе и добрались до его тела.

Они не жалили и не кусались, но прикосновение их движущихся ног к его телу наполняло Лидиарда отвращением и смятением.

Понимая, что спасения нет, что Ад снова окружает его, и не менее ужасный, чем прежде, Лидиард закрыл глаза и изо всех сил привалился к железной спинке кровати, к которой были привязаны его руки. Теперь он понимал, что единственная свобода, которая была, единственная свобода, которая могла быть, это свобода от боли и видений, свобода полета в бесконечные протяженности времени и пространства. В возможность, в мир игривых богов.

Если бы только я мог почувствовать боль, молчаливо восклицал он, если бы я мог утонуть в этой боли…

Третья интерлюдия

Акт творения

И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это — томление духа.

Потому что во многой Мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.

Екклезиаст I: 17—18

1

Когда я отбросил все то, что известно мне с чужих слов, по слухам и по рассказам других, вскоре оказалось, что я стою перед предположением: все, что я, как следует и по-настоящему знаю, я познал при посредстве моих органов чувств. Правда, что мне известны такие мгновения, когда мои ощущения были ложными и таким образом приводили меня к ошибке; но кажется верными то, что имеется множество вещей, какие я вижу, не нуждаясь сомнениях относительно их существования и природы. Но когда я спрашиваю себя, что это за явления, в которых я не могу сомневаться и не нуждаюсь в этих сомнениях, я не могу не вспомнить о снах, когда я видел нечто очень похожее и считал это реальным, в то время как мой опыт был только иллюзией. Откуда же я могу знать теперь , что это не сон, от коего я в состоянии со временем очнуться? Могу ли я быть уверен в том, что бодрствование, не есть условность, весьма похожая на сон, в которой все является лишь плодом работы мозга, имеющим только внешние признаки реальности?

* * *

Если есть Бог, который смог создать мир и определить его содержимое и его законы, значит, этот же самый Бог, безусловно, должен иметь власть формировать мой сон и тот обман, заставляющий меня ошибочно принять мой сон за реальность. И если я утверждаю, что Бог добр и не стал бы обманывать меня таким образом, как могу я противоречить ответному доводу, утверждающему — а возможно, это благо быть обманутым и поверить, будто мир таков, каким кажется, хотя в действительности он совершенно иной? Разве добро непременно обеспечивается истиной? И даже если истина непременно добра, обязательно ли из этого следует, что мое знание истины тоже приведет к добру? Если я служу своей цели честно, мне следует предположить, что на месте того Бога, который есть источник истины, имеется дух и могущественный, и лживый, на самом деле определяющий небо и землю, и воспринимаемые мною, краски, очертания и звуки — ничто иное, как иллюзии и сны, предназначенные обмануть мою доверчивость и заманить ее в ловушку. Если бы это было так, то чем я тогда был бы — ведь тогда я не смог бы больше быть существом из плоти и крови, из ощущений и мысли? Я был бы видящим сны мечтателем, и каким бы мог такой мечтатель выглядеть в реальном мире в глазах другого существа, я совершенно не в силах был бы определить. Я не нуждаюсь в том, чтобы сомневаться в собственном бытии, ибо даже в этом ночном кошмаре должен присутствовать сомневающийся, и сами по себе его сомнения непременно гарантируют его существование, но кто такой я, который сомневается? На что похож мир, содержащий этого сомневающегося? Одно только определенно, а именно: нет никакой защиты против утверждения, что этот гений обмана в самом деле может занимать место честного Бога, верить в которого нам предпочтительнее. Если он есть автор Акта Творения, сформировавший мир, если в его власти каприз, и он в любой момент способен расформировать, разрушить этот мир, у нас нет никакого способа об этом узнать. Если этот мир — ложь, эта ложь нам недоступна; и если сомнение приводит нас к крайности, и мы начнем сомневаться в существовании Бога, тогда нам придется признать: мы лишены сколько-нибудь надежного прибежища в пределах ландшафтов Творения, ибо не можем знать, где находимся и что собой представляем, и все наши прозрения бесполезны. И если я должен себя спросить: могу ли я довольствоваться тем, чтобы жить в подобном мире? — какой ответ могу я дать, если не утверждать: там, где есть сомнение, должна быть и вера; и если вера эта ошибочна, то разве мы все не заблуждаемся?

86
{"b":"26226","o":1}