ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

А через неделю эпидемия была уже в полном разгаре. Сначала свалился Дик — компаньон Боба по экспедиции. Но на этом история не закончилась, и уже Эзра и пятеро ребятишек помладше стали очередными жертвами навалившейся на Племя беды. Община оказалась на грани катастрофы — Иш был уверен в правильности диагноза, — вызванной вспышкой эпидемии брюшного тифа. В Старые Времена некоторым из старших были сделаны прививки, но с годами защитные силы организма, безусловно, ослабли. А дети — дети оказались полностью беззащитны. Даже в Старые Времена, со всей их изощренной медицинской практикой, с тифом боролись исключительно превентивным способом, стараясь предотвратить возникновение и дальнейшее распространение заболевания. Если же зараза проникала в человеческий организм, не существовало иного лекарства, как ждать, пока болезнь полностью не закончит свой зловещий цикл. А Иш думал, до чего, оказывается, просто быть умным задним числом! До чего просто догадаться сейчас, что Чарли со всеми его вымышленными и настоящими болезнями безусловно был переносчиком возбудителей инфекции брюшного тифа! Может быть, он перенес тиф давно, может быть, недавно, может быть, инфекция существовала в тех краях, откуда он пришел к ним. Теперь они не узнают. Да, впрочем, и какое это теперь имеет значение! Зато они знают точно, что нечистоплотный, грязный Чарли больше недели питался вместе с мальчиками. Ну а дальше — не очень аккуратно устроенные отхожие места и мухи, завершив начатое Чарли, привели к общему заражению. Они начали кипятить всю питьевую воду. Они сожгли все старые отхожие места и закопали старые выгребные ямы. Новые туалеты в таком количестве залили дихлофосом, что в них вряд ли могли выжить любые летающие переносчики заразы. Но все эти меры предосторожности явно запоздали, и теперь каждый из них перед лицом опасности оставался беззащитен. Те, кто еще держался на ногах, могли обладать врожденным иммунитетом к болезни, и тогда можно было считать, что им серьезно повезло, но, скорее всего, уже проникнув и в их организмы, инфекция, проходя инкубационный период и набирая силы, пока просто дремала. И каждый новый день кто-то оставался в постели и уже не мог подняться. Пошла вторая неделя, и первый из заболевших — Боб — метался в горячечном бреду, показывая путь, по которому пройдут все больные, прежде чем им станет лучше. Немногие здоровые едва держались на ногах — без отдыха, днем и ночью ухаживая за лежачими больными. Не оставалось времени даже думать о страхе, но страх был везде, все сильнее сжимая людей в своих безжалостных объятьях. Никто пока не умер, но никто пока и не выбрался из кризиса тифозной лихорадки. Как в первые годы, когда казалось, что каждый родившийся ребенок раздвигал круг обступившей их тьмы, так и сейчас — с каждым новым заболевшим черные силы делали шаг вперед, неся с собой полное уничтожение. Если они не умрут все, если кому-то суждено остаться в живых, общине в Сан-Лупо придет конец, потому что люди уже не смогут жить вместе. Джордж, Морин и Молли молились, и вместе с ними молились младшие. Они считали, что все случившееся — это Божья кара за смерть Чарли. Ральф был готов забрать семью, в которой, на счастье, все пока были здоровы, и спасаться бегством. Ишу удалось убедить его не делать этого. Пока здоровые, они могли быть уже зараженными. Болезнь в маленькой изолированной группе запросто приведет к более страшным последствиям, чем в общине, где еще кто-то был в состоянии ухаживать за больными. «Самое страшное, если начнется паника, а мы все близки к тому, чтобы она началась», — думал Иш, а на следующее утро сам проснулся безучастный ко всему, чувствуя, как раскалывается от боли голова и трясется в ознобе тело. Все же он заставил себя встать и, избегая смотреть в глаза Эм, что-то невнятное отвечал на ее расспросы. Боб был очень плох, и Эм почти не отходила от его постели. Иш ухаживал за Джои и Джози, находившихся на ранней стадии заболевания. Уолта посылали помогать в другие дома. В полдень, наклоняясь над кроватью Джои, Иш понял, что еще мгновение, и он потеряет сознание. Собрав остаток сил, он добрался до своей постели и рухнул на нее без чувств. А когда — ему показалось, прошло несколько часов — очнулся, то увидел перед собой лицо Эм. Ей удалось раздеть его и уложить на подушки. Он смотрел на нее, и ему казалось, что он снова маленький. И он смотрел на нее, как может смотреть маленький ребенок, и еще боялся, чтобы она не увидела в его глазах страх. Если Эм испугается, тогда всем им настанет конец. Но в ее глазах не было страха. Спокойно смотрели на него темные, широко расставленные глаза Эм. О, Мать народов! И он снова провалился в черное забытье. И когда дни стали ночью, и когда метался он в горячечном бреду, он не знал и не мог знать, что происходит вокруг. А когда на короткое время отступала лихорадка, откуда-то из обступавшей его тьмы, принимая жуткие, зловещие образы, приходили кошмары. Зыбкие, как туман, они обступали его, и не было сил бороться с ними. И тогда он кричал и умолял принести ему молоток, и еще звал Джои, и, что хуже всего, выкрикивал имя Чарли. И еще он звал Эм — и чудо: она приходила и прикосновением руки разгоняла кошмары, и тогда он просыпался и видел ее лицо. Он искал в нем следы страха и не находил. А потом настала неделя, когда он лежал, широко раскрыв глаза, безучастный ко всему, и тогда ему казалось, что жизнь с каждым новым вздохом оставляет его, но ему уже было все равно и он не жалел этой жизни. И только когда видел перед собой лицо Эм, чувствовал, как часть ее силы и мужества передаются ему, и тогда он сжимал губы, потому что боялся — если разожмет их, то прячущаяся за ними жизнь оставит его тело и, медленно взмахивая крыльями, улетит, словно легкая бабочка. Но пока он смотрел на Эм, знал, что она поможет удержать эту хрупкую, потерявшую силы и желание бороться вещицу — его жизнь. А однажды, после ухода Эм, он понял, что может думать. «Она сломается! Придет время, и она должна сломаться! Это будет не лихорадка. Мы должны надеяться, что это будет не лихорадка! Но она не может нести все это одна. Одна за всех нас». Теперь он стал понемногу осознавать, что происходит вокруг. Там умирали. Но он не знал, сколько и кто. И не находил в себе сил спросить. Однажды он слышал, как билась в истерике, оплакивая смерть ребенка, Джини. Всего несколько слов сказала тогда Эм, но в тех немногих словах было столько силы и веры, что к потерявшей надежды Джини вернулось мужество продолжать борьбу. Пришел Джордж — парализованный страхом, грязный, еле волочащий ноги старик. Его Морин металась в бреду, а внук задыхался в предсмертных судорогах. Ничего не сказала тогда Эм о Боге, но от немногих слов ее живительный дух вселился в Джорджа, и он ушел, высоко подняв голову, с верой. И хотя со всех сторон обступила их тьма и, догорая, умирал язычок пламени последней свечи, не знала Эм отчаяния и поддерживала силы в других. «Как все-таки странно, — думал Иш. — В ней нет ничего такого, что я всегда считал главным и в чем всегда искал опору, — ни образования, ни большого ума. Она никогда не была источником новых идей. Но, оказывается, в ней живет великая, жизнеутверждающая сила. Без нее мы бы потеряли веру, силы и погибли». И тогда он почувствовал себя рядом с ее величием ничтожным и жалким. А однажды он увидел ее рядом, и столько было усталости в ее лице, сколько он никогда и нигде не видел. Ему стало страшно. И тут же страх сменился ощущением счастья, ибо он понял, что никогда Эм не позволила бы себе вот так сидеть и, не таясь, показывать свою усталость, если бы все самое плохое не осталось позади, если бы в них не оставалось надежды на будущее. И еще он не знал, что таким бесконечно усталым и изможденным может быть человеческое существо. И вдруг он подумал, что за такой усталостью может скрываться великая печаль. И когда подумал об этом, понял, что выкарабкался, что вступил на дорогу к выздоровлению и, значит, обязан разделить с ней пока неведомый груз печали. Он взглянул на нее и, ловя взглядом ее глаза, улыбнулся; и сквозь смертельную усталость она улыбнулась в ответ.

68
{"b":"26256","o":1}