ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Лу Болдт следовал за ним по пятам, готовый научиться чему-нибудь. У Гови Карстенштейна был как раз подходящий вид.

Болдт громко произнес, чтобы его услышали из-за рева проезжавшего мотоцикла:

— Если вам дороги ваши туфли, — предостерег он, — я бы не ходил в них туда.

Глава семнадцатая

Дафна Мэтьюз танцевала с дьяволом. Дьявол был тот же самый, ничего нового. И хотя вся ее подготовка, весь ее опыт в области психологии подсказывали ей, что если она поделится с кем-то, это поможет изгнать его, поможет удалить это воспоминание из банка ее памяти, она никогда не позволяла себе этого. Заговорить об этом значило подвергнуться риску возродить это к жизни; то, что это преследовало ее, — совсем другое дело, она могла контролировать себя, пусть даже каким-то странным, неконтролируемым способом. Подсознание против сознания. Мечта против реальности. Любой ценой, но она не допустит, чтобы оно возродилось к жизни. Она не могла этого допустить. Поэтому никогда и не говорила об этом вслух. Поэтому оно грызло ее в такие вот моменты, как сейчас, вползало в нее, как жучок, случайно оказавшийся в ухе, и поворачивало ее к тьме вместо света. Она жила с этой тьмой. Она даже убедила себя, что сумела приручить ее, что было неправдой, пожалуй, самой опасной, которую она внушила себе. Ее приговор заключался в том, что она жила с этим, вместо того, чтобы бороться с ним. Однако она еще не зашла настолько далеко, чтобы не заметить лицемерия и лживости своего положения. Но бывали моменты, когда она понимала, как близко подошла к краю.

Когда в нее вселялся дьявол, все остальное теряло значение и смысл. Провалы во времени. Иногда на несколько минут, иногда на полчаса или больше: некая разновидность кратковременной амнезии, когда она сидела в состоянии транса. Всего один день ее жизни, случившийся одиннадцать лет назад, — и этому дню иногда удавалось подчинить ее себе, заставить вновь переживать каждую ужасную минуту.

Видения являлись к ней в черно-белых тонах, чего она никогда не могла понять. Фотоснимки, но смазанные, поскольку на них присутствовало движение: рука в перчатке — его запах! — боль, когда ее швырнули в багажник автомобиля… Временами видения бывали до боли отчетливыми, временами разрозненными, смутными, и она их почти не различала. Как если бы она слишком быстро перелистывала страницы фотоальбома.

Вероятно, именно тот факт, что это знание носило слишком личный характер, не позволял ей поделиться им с кем-нибудь еще. А может, все дело в том, что никто, даже Оуэн Адлер, не был ей достаточно близок. Или, возможно, она просто не хотела сдаваться. Эта мысль беспокоила ее больше всего. Зачем так упорно держаться за это? Зачем защищать и оберегать этот ужас? Какая болезнь вызывала такое поведение?

Она увидела его уголком глаза. Она так же защищала и свои чувства к нему. Никто не знал. Это был их секрет. Они делили его между собой, но никогда — с другими. И кто мог дать ответ? Кто мог хоть что-нибудь посоветовать? Ее сердце все еще начинало взволнованно биться, когда она сталкивалась с ним в коридоре, когда слышала отрывки из Скотта Гамильтона, которые напоминали ей о нем. Его нельзя было назвать особенно симпатичным — хотя для нее он был именно таким; при его появлении в комнате не воцарялась священная тишина. Он был сторонним наблюдателем. Он сливался с окружающей средой. Он был студентом, изучающим все: людей, их поведение, музыку, науку, искусство. Он разбирался в математике лучше всех прочих, но об этом никто не знал. Он почти мгновенно мог назвать тональность любой песни. Он помнил номер страницы, на которой прочел какую-то заинтересовавшую его строчку, цитату, увидел фотографию. Его глаза видели улики еще до того, как их обнаруживали техники. Он замечал вещи, которые не замечал никто другой, и не боялся говорить о них: «У тебя новые духи». — «У тебя новая стрижка». — «Ты сегодня выглядишь усталой. Что-то случилось?» Он мог рассказывать обычную историю, безраздельно завладев ее вниманием. Кажется, о нем никто ничего не знал, несмотря на то, что он проработал здесь двадцать с чем-то лет. О нем говорили, иногда с религиозным трепетом — какой абсурд! Но никто не замечал его.

А вот на нее люди обращали внимание всю ее жизнь. Ей пришлось смириться с этим.

— Я не мешаю? — спросил он.

Заботливый. Скромный. Внимательный. Понятливый. Все эти черты были высечены в нем резцом Создателя, словно в гранитной статуе, но, тем не менее, ни одна из них не выставлялась напоказ. Он не мог прилично одеваться, как ни старался. Пуговицы вечно были застегнуты неправильно. Пятна. Многодневная щетина. Неухоженный — это слово не делало ему чести. Женитьба не помогла. Сбитые туфли. Шнурки с узелками. Непричесанные волосы. Никто не мог изменить его. Они могли проводить с ним время, быть его частью, но изменить не мог никто. Она завидовала счастью Лиз, а иногда страшно негодовала на нее за то, что та из-за собственных амбиций не воспользовалась предоставившейся ей возможностью. Лу Болдту нужен был человек, который поддерживал бы его, оттенял бы его гениальность, вдохновлял. Лиз же ничего этого в нем не замечала. Если бы только все повернулось по-другому…

— Нет, — ответила она. — Никогда.

— Новые цветы, — сказал он.

— Да.

— А это что такое, Чудесный Бюстгальтер?

Она покраснела. Собственно говоря, это было именно так.

— Иногда ты бываешь потрясающе груб.

— А ты что думаешь?

Он сел без приглашения.

— Он тебе не нужен. Выброси его.

— Хорошо.

— Так просто? — спросил он, удивленный.

— Да.

— Что говорит по этому поводу Оуэн?

Оуэн ничего не заметил, но она не собиралась делиться такими подробностями — даже с ним.

— Вопрос изучается.

— Оуэну повезло, — отметил он.

— Это Лиз повезло, — парировала она.

— О да, Лиз повезло, — откликнулся он тоном, умаляющим собственное достоинство.

— Когда ты в последний раз стирал эти хаки? — поинтересовалась она, зная, что была, вероятно, единственным человеком, от которого он может стерпеть подобное.

— Слишком давно?

Она кивнула.

— Да, дорогая, — издевательски произнес он, посмотрев на себя, словно ребенок, выискивающий недостаток. Затем спросил: — В чем дело?

— Ты знаешь, что Шосвиц готовится сделать из тебя козла отпущения? — поинтересовалась она.

— И что в этом нового?

— Он называет твою фамилию на каждой пресс-конференции, грозится и раздает клятвенные обещания в том, что убийца будет пойман и предстанет перед судом. Дескать, только ты можешь это сделать, найти и арестовать его. Боже, в его устах все напоминает какой-то дешевый вестерн. Говоря по правде, мне оно совсем не нравится. Ты превращаешься в потенциальную мишень.

— Послушай, Даффи…

— Так оно и есть, говорю тебе. Это — моя область, а не твоя или Шосвица. Таким образом он дразнит человека; так нельзя подставляться, тем более в качестве мишени. Послушай, если Грамотей, так они окрестили поджигателя, нападает на здания определенного типа, или если он предложил этим женщинам алюминиевую обшивку для дома, а они отказались, это одно дело. Но если он сосредоточился на Гармане, если здесь речь идет о мести, если он на этом зациклился, тогда Шосвиц совершенно не прав, изображая тебя этаким великим охотником за головами. Эти ребята непредсказуемы и легко возбудимы, Лу. Он способен сменить свою цель вот так. — Она щелкнула пальцами.

— Что сделано, то сделано, — отозвался Болдт. — Шосвиц всего лишь приписывает мне несуществующие достоинства, а не обвиняет. Именно так он может сохранить свою работу и должность. И как раз поэтому я никогда не стану чиновником. Необходимо знать правила игры, и, говоря откровенно, это меня не интересует.

— Слава Богу, — ответила она. — Я непременно поговорю с Шосвицем, — заявила Дафна. — Скажу, чтобы он прекратил. Так что имей в виду. — Она знала, что он не будет спорить с ней; он всячески старался избегать стычек.

25
{"b":"267582","o":1}