ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Гарман, присоединившийся к их группе, заявил:

— Вероятно, приход вашей жены домой спугнул этого малого. — Болдт с самого начала чувствовал себя неуютно в присутствии Гармана. Сержант пробурчал что-то невнятное в ответ.

Лофгрин изрек буквально следующее, вполне характерное для него:

— Это объясняет наличие отпечатков, а также помогает понять отсутствие катализатора.

— Но это не объясняет того, что произошло в лесу, — заметил Болдт.

Детектив по расследованию поджогов Нейл Баган возразил:

— Ну почему же! Мы не знаем, что там собирался делать этот человек, давайте назовем его поджигателем, — ждать или наблюдать. Может быть, например, он ждал возможности нанести повторный визит. Чтобы закончить свою работу.

Болдту хотелось, чтобы все ушли отсюда. Бранслонович была мертва; Робби находился в операционной, где ему скрепляли челюсть проволочными стяжками. Не было никаких доказательств того, что дом Болдта подготовлен к взрыву. Ему предлагали поверить в то, что поджигатель болтался по лесу, поджидая, когда можно будет вернуться. Болдту все это очень не нравилось.

Шосвиц пригласил его зайти к нему в кабинет сразу с утра. Болдт опасался, что у него могут забрать дело — дело, заниматься которым он не хотел с самого начала, но теперь оказался настолько лично причастным, что просто не мог передать его кому-нибудь другому. Через тридцать минут последний визитер вышел через переднюю дверь. Болдт запер ее на замок и позвонил Лиз, которая остановилась у Сюзанны и Вилли, разбудив их всех. Он проговорил с женой почти полчаса, постаравшись объяснить все как можно более подробно. Болдт испытывал одновременно неловкость и стыд, оттого что навлек такие неприятности на семью. Она сказала ему, что дети спят и что останется здесь на ночь.

— Мне кажется, что твоя поездка в летний домик — неплохая идея, — заметил Болдт.

— Для нас троих, ты хочешь сказать.

— Да.

— Ты меня пугаешь.

— Извини. — У него наготове была дюжина отговорок. Такие вещи случаются с полицейскими. Им повезло, что за все эти годы подобное не коснулось их. Его подмывало рассказать ей о том, как подорвалась Бранслонович — поскольку только так можно было объяснить Лиз то, что произошло, — не для того, чтобы еще сильнее напугать ее, ему просто хотелось поделиться с кем-нибудь, выпустить гнев и страх, которые охватили его после страшной смерти своего коллеги. Он все еще видел, как она кружится, словно танцор — желтый, голубой, потом белый. Болдт по-прежнему слышал ее крик.

— Ты еще здесь? — спросила Лиз.

— Да. Здесь.

— Хочешь приехать сюда? Лечь со мной? Они выделили мне комнату для гостей.

Его жена просит его лечь рядом с ней, обнять, утешить и успокоить ее. Больше ему ничего не было нужно. Он так и сказал.

— Но ты остаешься, — возразила она.

— Я не смогу заснуть, даже если попытаюсь. Я поеду в нижнюю часть города, попытаюсь разобраться. — Он хотел взглянуть на последнее стихотворение, присланное Гарману.

— Знаешь, я скорее лишилась бы дома. Я хотела бы — и я говорю правду — чтобы он заполучил дом, сжег его и оставил нас в покое.

Болдт надолго замолчал.

— Я знаю, что означает твое молчание. Ты хочешь сказать, что ему нужен не дом, ему нужен ты. — Она всхлипнула. — О Господи.

— Я ничего не сказал.

— Ему нужен ты. Это правда?

— Мы не знаем, что ему нужно. Мы не знаем, кто он. Мы многого не знаем.

— Это кто-то, кого ты посадил раньше?

— Сомневаюсь.

— Ненавижу все это. Господи Иисусе. И что нам делать? — Она заплакала в трубку.

— Ты можешь взять отпуск?

— У меня есть несколько недель.

— Ты ничего не имеешь против?

— Против того, что меня выгоняют из собственного дома? Конечно, имею, — резко бросила она. Он ждал, пока она успокоится. — Нет, любимый, я ничего не имею против. Нет, разумеется, нет. Но я бы хотела, чтобы ты к нам присоединился.

— Служба шерифа будет приглядывать за дорогой. И за летним домиком, наверное, тоже.

— О Боже. Не могу поверить, что это происходит на самом деле.

— Не могла бы Сюзанна поехать с тобой?

— Я спрошу ее. Может, и поедет. Я люблю тебя, — вырвалось у нее. — Господи, как я тебя люблю.

— Нет музыки слаще, — прошептал он в трубку.

— Всегда и навсегда, — добавила она.

— Мы во всем разберемся, — сказал Болдт, — мы проведем переоценку и поймем, что с нами происходило в последние месяцы.

— Нам нужно поговорить. — Слова Лиз и прозвучали для него признанием, и сердце у него готово было разорваться в груди.

— Да, — согласился он. Если слезы производили шум, она услышала его.

— Ты меня изумляешь. — Голос у Лиз сорвался. — Разве я тебе не говорила, как ты меня изумляешь? Что ты совершенно невероятный человек?

— Слишком толстый, — ответил он, и она рассмеялась в трубку.

— Не для меня, — откликнулась она.

— Я люблю тебя, Элизабет.

— Постарайся заснуть, если сможешь.

Они повесили трубки.

Болдт проигнорировал приказ и долго нежился в старой ванне, которая досталась им вместе с домом, дважды включая колонку, чтобы подогреть воду. Вылезая, он вытащил сливную пробку. Через десять минут ванна опустела лишь наполовину. Он принялся искать вантуз, но не смог его найти. Ни одного проклятого вантуза в целом доме!

Вода из раковины на кухне, забитой посудой, тоже не желала стекать, но Болдт не обратил на это внимания. Он уже вышел из дверей и направился в нижнюю часть города, чтобы подготовиться к неприятной встрече с Шосвицем.

Глава тридцать первая

Смерть коллеги-полицейского сродни смерти в собственной семье. В полицейском департаменте Сиэтла смерть на дежурстве случалась настолько редко, что за двадцать четыре года службы Болдт всего лишь трижды бывал на похоронах. Больше напоминающие спектакль, чем собственно похороны, они пробуждали коллективное сознание города. Флаги приспускали, улицы перекрывали, на усеянном мраморными обелисками склоне холма в серое небо устремлялись стволы винтовок, и в леденящий душу унисон звучали выстрелы.

К рассвету следующего дня, после неудачной попытки схватить поджигателя, все бригады покинули и дом Болдта, и парк, оставив только черно-желтую полицейскую ленту. Между двумя местами совершения преступлений курсировала всего одна патрульная машина с двумя полицейскими. Технические эксперты должны были вернуться туда при первых проблесках дня.

Болдт решил не ждать их. Может быть, во всем виноват взгляд, которым Шосвиц наградил его в штабном автобусе перед самым началом операции. Может быть, дело было в спектральном танце Бранслонович среди высоких деревьев или в том, что он всего на несколько секунд опоздал с прибытием на место, где сожгли Бранслонович. В чем бы ни заключалась причина, Болдт чувствовал себя ответственным за ее смерть. Образ ее корчащегося тела, с руками, простертыми в стороны, будто она была распята, стоял у него перед глазами. Не имело значения, закрыты были его глаза или нет, видение преследовало его. Ему оставалось только попытаться жить с ним.

Но самым досадным был тот факт, что у единственного свидетеля, офицера бригады быстрого реагирования по фамилии Робби, была настолько неудачно сломана челюсть, что он не мог разговаривать. Он только нацарапал на листке бумаги, что не смог внимательно разглядеть подозреваемого.

Место преступления в парке притягивало Болдта, как магнитом. Он пролез под полицейской лентой; его никто не видел. Над головой голые ветки деревьев уходили в ярко-оранжевое от красивого рассвета небо, бросая розоватые блики на усыпанную палыми листьями землю. Ели и кедры величественно возносились к небесам. Болдт шагал среди упавших веток, пожухлой травы и кустов, избегая ступать на тропинку, которую несколькими часами ранее протоптали усердные пожарники и патрульные, спешившие на место преступления. Он прокладывал свою собственную тропу, и символическое значение такого поступка не осталось им незамеченным. И хотя члены полицейского управления Сиэтла должны были неизбежно сплотиться после гибели Бранслонович, Болдт был уверен, что его это не коснется. Он чувствовал себя изгоем, эту роль ему уготовил Шосвиц, и теперь ему предстояло пройти через несколько брифингов и допросов. Если его признают «единственным виновным» в «безответственном поведении» при проведении поспешно организованной полевой операции, вполне можно было ожидать, что его переведут в резерв без оплаты или вообще попросят уволиться из полиции. За прошедшие часы Болдт остро осознал, что дни его службы сочтены. Он был старшим по званию полицейским в отделе по расследованию убийств, считался представителем старой гвардии, и, поскольку департамент сейчас предпринимал усилия по обновлению своего имиджа, то Болдт превращался в экземпляр, обреченный на вымирание.

55
{"b":"267582","o":1}