ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

16 сентября… От дачи показаний категорически отказалась. После применения мер воздействия продолжала отрицать факты.

19 сентября… Правдивых показаний не дает. Оспаривает показания легационного советника фон Шверинга, данные им в ходе допросов…

…29 сентября. Комплекс мер дисциплинарного характера и физического воздействия результатов не дал. Арестованная Штилле держится по-прежнему вызывающе, заявила, что в будущем всех чинов гестапо ждет казнь за преступления, возмутительным образом отозвалась о национал-социалистском государстве и фюрере.

30 сентября. Показаний не дает…

Эльзе понимала, что рано или поздно ей придется перестать отрицать все. Дешифрованные сообщения и заметки, найденные у Шверинга в служебном кабинете, делали полное запирательство уже бессмысленным. Может быть полностью приняв вину на себя, дать Шверингу шанс — крохотный, проблематичный, но шанс! — спастись от смертной казни?

В октябре Эльзе впервые вместо «нет» и «отрицаю» сказала, что хочет сделать заявление. Пусть Хабекер записывает, а еще лучше распорядится дать ей письменные принадлежности: она попытается изложить все сама.

Хабекер с сомнением посмотрел на ее изуродованные пальцы и вызвал стенографа. Сказал: «Так будет надежнее. Вы ничего не упустите».

Медленно, продумывая каждое слово, Эльзе продиктовала показания. Да, она, Эльзе Штилле, сознательно и добровольно вступила на путь борьбы с гитлеризмом. Да, она собирала и передавала по конспиративным каналам информацию, которую получала, используя свое положение сотрудницы имперского МИДа. Легационный советник фон Шверинг понятия не имел, что его рассказы ложатся в основу отдельных сообщений. Он никогда не был ее помощником. Она требует очной ставки с ним.

— Вот как, требуете? — сказал Хабекер и переглянулся со Штрюбнингом, молчаливо сидевшим в углу. Штрюбнинг потянулся к столу, взял чистый бланк протокола, карандаш. Быстро написал несколько строк, протянул записку штурмбанфюреру. «Это лучше, чем ничего, — прочел Хабекер. — Спросите ее о рации и «пианисте». Сейчас, по-моему, не тот момент, когда ей выгодно отрицать».

— Хорошо, — сказал Хабекер, — Вы получите очную ставку, фрейлейн. А пока не освежите ли свою память? Кому вы передавали информацию? И через кого?

— Через «что» — так будет точнее. Через «почтовые ящики». К кому конкретно материалы попадали, понятия не имею!

Хабекер устало и раздраженно махнул рукой.

— Старая песня, Штилле! — Штрюбнинг, вмешиваясь, сделал ему предостерегающий знак: спокойнее. — Кто был курьером?

Штурмбанфюрер сделал вид, что ищет в деле нужную страницу, поправился. — Точнее, ваши курьеры? Уж их-то, фрейлейн Штилле, вы не могли забыть? Если не имена и адреса, то приметы, конечно, помните?

— Да, — сказала Эльзе.

Она описала троих курьеров. Два описания были безлики, общи; последнее конкретно и детализованно. Внешность этого человека стояла у Эльзе перед глазами и не требовалось усилий, чтобы воссоздать его черты. Высокий, сжатый с боков лоб, тонкие губы, скошенный назад подбородок, правое плечо приподнято, хром на одну ногу, и этот дефект особенно заметен при быстрой ходьбе, когда горячится, слегка заикается. Что еще? Да, волосы. У него темные волосы, на прямой пробор.

Хабекер занес ее показания в протокол. Вызвал конвой. Дело шло к ночи, и он вымотался, хотел прилечь на часок здесь же, в служебном кабинете. Штрюбнинг, проводив Штилле взглядом, перегнулся через стол, взял протокол. Покачал головой. Сказал:

— Точные приметы, не так ли?

— Да, — сказал Хабекер спокойно. — Рейхсминистр доктор Геббельс описан полно и подробно. Даже жаль рвать!

— Зачем же, — возразил Штрюбнинг. — Наоборот, сберегите протокол. Хотя петля ей в принципе обеспечена, однако никогда нелишне иметь для суда такой убедительный документ. Вся Штилле как на ладони: не обнаруживающая раскаяния и поливающая грязью империю и вождей… Нет, Хабекер, это ценный документ!.. И вот что — пора сворачивать дело. Дайте ей очную ставку, зафиксируйте и готовьтесь к передаче в суд.

Хабекер удивленно наморщил лоб.

— Но, комиссар…

— Не согласны? Тогда идите сами к Конкову и доказывайте, что верите в успех. А еще лучше адресуйтесь к Редеру из военного суда — он жмет на Копкова и Гейдриха. Не оценят там, идите выше. К Герингу. Прямо к нему, ибо фюрер поручил рейхсмаршалу верховный надзор за делом. Смелей, Хабекер!

Он встал — грузный, тяжелый. Сказал, взявшись за ручку двери, через плечо:

— Не могу вам советовать, но сейчас эти двое, сами по себе, для вас выгоднее, нежели они же плюс новые лица… Уж поверьте мне: выгоднее! И не для вас одного!

Штрюбнинг знал, что говорил. Он получил от руководства определенные инструкции, из которых вытекало, что задуманный вначале общий процесс не состоится. Арестованных было предложено разбить на группы, очерчивая состав этих групп почти произвольно и не считаясь с тем, что в подавляющем большинстве случаев не были доказанными не только «факт» соучастия, но даже знакомство членов этих групп между собой.

Кому это понадобилось и зачем?

Штрюбнингу потребовалось немало усилий, чтобы сообразить, где собака зарыта. Поняв же, он одобрил линию, взятую наверху. Несомненно, автором ее не мог быть один человек — Гейдрих или даже СС-рейхсфюрер Гиммлер. Она создавалась коллективно с участием Канариса, Мюллера, Бормана, Геринга и исполнителей разных рангов.

17 октября 1942 года Геринг вызвал старшего советника военно-юридической службы полковника Редера.

«Мне сказали, — вспоминал впоследствии Редер, — что необходимо немедленно, соблюдая строгую секретность, провести процесс… Фюрер одобряет, добавил Геринг, предложение гестапо о том, чтобы процесс проходил на заседании судебной палаты; он, Геринг, как верховный судья, будет руководить процессом, но Гитлер оставляет за собой право утверждения важнейших приговоров». Помимо Редера обвинение должны были поддерживать имперские военные прокуроры Фалькенберг и Айхлер. В состав коллегии входили военные и юридические чины по особому выбору Гитлера и Геринга.

Адъютант Геринга майор фон Браухич вручил Редеру часть подготовленных гестапо материалов — разбухшую, едва вмещавшую бумаги папку.

Редер поинтересовался, сколько времени ему дадут на подготовку обвинительных заключений и какова будет формула обвинения. Геринг ответил, что о едином процессе не может быть и речи. Все подсудимые должны быть разбиты на «партии», чтобы полностью исключить самую мысль о наличии разветвленного сопротивления. В то же время надлежит придерживаться системы, из которой бы явствовало, что арест «заговорщиков» — плод углубленной и всеобъемлющей работы всех карательных органов империи и кладет конец нелегальной деятельности в Германии. Сейчас и в будущем. Таким было соломоново решение рейхсмаршала.

Из вагона Геринга полковник Редер вышел с твердой решимостью доказать, что достоин доверия. Он быстро прикинул, что получил возможность заслужить благодарность не только Геринга, но и самого фюрера.

До Редера доходили слухи о том, что Гитлера не покидает угнетенное расположение духа в связи с поражениями на Восточном фронте. Мало того, что концепция молниеносной войны разлетелась в пыль уже в сорок первом, сейчас, в октябре сорок второго, все более становилось очевидным, что начисто провалилось летнее генеральное наступление, с неслыханной тщательностью спланированное и обеспеченное ставкой и ОКВ. Огромная армия, прорвавшаяся было к Сталинграду и нацеленная форсировать Волгу, для нового броска в глубину России, вдруг завязла, забуксовала на окраинах города и вот уже много недель сидела там, неся нарастающие потери и утрачивая наступательный дух. Это не вязалось с речами Геббельса, предвещавшего, что в сорок втором Россия будет поставлена на колени; не согласовывалось и с утверждением фюрера, что там, на Волге, «пробьет двенадцатый час большевизма».

…Берлин. Двадцатые числа октября.

На Принц-Альбрехтштрассе заканчивались последние допросы и очные ставки.

24
{"b":"270006","o":1}