ЛитМир - Электронная Библиотека

— И не надо. Не думала, сказала. Уладил. С тобой слово схожее. У — ладил. С — ладил. На — ладил. Лад. Лада, Ус — лада. Разве удумает человек такое? Чтобы каждая буквица, каждый вздох, как ты сама.

Влада, слушая его, на руках вскинулась и в его глаза снизу заглядывает. Услада! Сама бы до такого никогда не додумалась. По телу сладкая истома разлилась.

— Только Роду и под силу такое. Сидит где — то на высоком месте и горбится от горя, когда видит, когда видит, как люди этот лад, им заведенный, рушат. И Макошь от огорчения в своей светелке нет, нет, да веретено из рук выпустит. И все из рук валится потому, что слеза глаз застилает. Перепутается пряжа, порвутся нити в ее руках и сколько жизней не досчитается потом Род? А рядом Марана ждет, не дождется, в оконце решетчатое заглядывает. А то изловчится и сама нити порежет.

Радогор замолчал, глядя остановившимся взглядом перед собой. Лада боялась пошевелиться. Чтобы не вспугнуть его мысли.

— И чтобы не жить. Чтобы не ладить? — Тяжело, с надрывом вздохнул. — Так нет же. Обязательно появится У — род. И Лада отвернет свое лицо от людей. И Макошь, слезами ульется, все нити перервет. Сколько их сразу оборвалось, когда на бэрий род наскочили из — за окаема? И работает она без устали, и веретено в ее руках вертится, и нить нескончаема, а слезы мешают. А Мара рядом, успевай только нити подбирать.

— Услада! — Прошептала она, щурясь от солнца… и счастья. — Хорошо то как. Услада… я и не знала, что это тоже я. Никто так раньше меня не звал. Ни батюшка, ни матушка. Даже няньке старенькой в голову не пришло.

Прижалась тесней к нему, но он осторожно приподнял ее голову с колен и встал. Чужой, далекий! И глаза смотрят холодно и жестко. Не на нее. На кого — то другого, кого рядом с ней видит. Пока поднималась, он уже в седло сел и взглядом торопит. И всегда так. Только до чего хорошего доберется, так сразу заспешит, заторопится.

— К ночи надо до трактира добраться. — объяснил он причину такой поспешности, заметив ее недовольный взгляд. — Ратимир сказал, как раз на дороге стоит.

Но ближе к вечеру она закапризничала, решительно заявив, что ни в какой трактир и ногой не ступит так, как клопов тьмы тьмущие, а тараканы у них в пастухах ходят. И многое другое, чему сам Род еще названия не придумал. И каждый из них только и ждет, чтобы изгрызть ее до самых косточек. Уж лучше она будет комаров кормит, которых к тому же пока и не видела, чем пойдет с ним в трактир.

Спорит не стал. Комаров кормить, так комаров…

Но на всякий случай спросил.

— А зубы от сухарей не заболят?

Но она про такие мелочи и помнить не хотела. И заторопила коня. Даже полянку выбрала сама. Пока расседлывал усталых коней, еду выложила на холстину и для костра хвороста натаскала. Радогору осталось только огонь разжечь.

— Леших ночью не забоишься? Кричать не будешь? — Ухмыльнулся он ей прямо в лицо, с хрустом надкусывая сухарь.

— Сам сказал, один он остался на всю округу. Да и знает он меня. И забоится он пугать. Берегиня озлится тогда на него. — дерзко ответила она ему. — Или делать ему больше не чего, как добрых людей на дорогах пугать?

— А не добрых?

— Не добрые, те сами кого хочешь напугают. — Снова бойко отозвалась она, готовя постель для них из травы. — А против них мечи наготовлены.

Радогор не мешал ее возне. Сидел, нахохлившись, как старый ворон, уставив не мигающий взгляд, в догорающий огонь, изредка вороша угли. И тогда искры, разлетающиеся из — под его палки, скупо освещали его хмурое, сосредоточенное лицо.

Она же, закончив приготовления, упала в траву, повозилась, устраиваясь удобнее, и позвала.

— Радо!

— Спи, сейчас я…

И голос равнодушный, как из ледника. Словно не он сам Усладой называл.

Не утерпела, поднялась и подсела к нему, привалившись к его плечу.

— Сон из глаз бежит, когда тебя рядом нет. — Дремотно прошептала она. И сама заглянула в огонь, проследив за его взглядом. Показалось, а может сквозь дрему почудилось, что где — то глубоко, глубоко ворочается, злобится черное и страшное.

— Это он, Радо? Урод, о котором ты говорил? Которому все не в лад? — Со страхом спросила она и, не выдержав, плюнула в костер прямо на злобную тварь.

— Нельзя, Лада, в огонь. Обиду затаит тот, кто огнем повелевает. Симаргл.

Лада вздрогнула и, не скрывая тревоги, повернулась к нему.

— Так я же не в него, Радо. В того, другого.

— И все равно. Тот далеко. Даже не знаю, как далеко он. А огонь, вот он. У твоих ног…

Влада сразу присмирела и, от греха подальше, забралась под его руку.

— А какой он, Радо, этот… — Кивнула головой на костер. — черный, который смотрел на меня, будто растерзать готовился.

Радогор наклонился к костру и поворошил угли.

Какой он, Радо?

Радогор пожал плечами.

Сам не знаю. Я, когда его увидел, подумал, что Симаргл на Рода восстал. Как и он, в зверином теле летает по небу и голова птичья. А присмотрелся, ан нет. Оклеветал его. Симаргл себе песье тело берет. А у этого гладкое и, как бы с рыжа. С песьим не схоже. Симаргл, когда к людям является, словно в огне горит и золотом чистым отливает и, кажется, что не он, а сама радость на землю спустилась. Этот же черен, как ночь разбойная, варначья и злоба изливается, задохнуться можно. Одно слово — изгой! Вот он и озлобился на весь свет. И меч поднял.

Лада с усилием отвела взгляд от костра.

— Теперь уж верно не усну. — Уверенно сказала она и потянула его за руку. — Или не Услада я?

— Запомнила таки, что не надо.

— Я про ворону запомнила. — Тут же многозначительно ответила она. Когда мне надо, я всегда памятливая.

И распустила ремешок подкольчужника.

Ночью Радогору спалось плохо. Громко стонал, несколько раз порывался встать. Но Влада, проснувшись, прижимала его к себе и, с трудом удерживая, как могла успокаивала его. И сама не знала, как ему помочь и не один раз готова была расплакаться от осознания собственной слабости и никчемности. А он все стонал и бился в ее руках. И успокоился только перед рассветом, когда забрезжила тонкая полоска зари по виднокраю. Открыл глаза, а в них сна как не бывало. Привстала на локте и наклонилась над ним, заглядывая в его, сразу осунувшееся, постаревшее лицо Провела ладонью по щеке.

— Не его, родичей видел я, лада. Разбередил, растревожил я вчера своими разговорами глупыми их навьи души. Поторопился злобу свою утолить, убежал и оставил их без погребения. И стонут, плачут они сейчас потому. Что в вирий попасть не могут. Корят, ругают меня, а мне ответить не чем. Так и бродят по городищу, по лесу, а кто поможет им, когда кроме меня не осталось у них других родичей?

А что сказать ему, как утешить? И снова почувствовала себя слабой и беспомощной.

— Вот и тебя перепугал. Как воробышек взъерошилась.

— А мы заедем к ним, Радо. — Нашлась она. — И управим все, как надо. Если придут снова они к тебе, ты им все так и скажи. Или оберегом заслонись.

— От родичей оберегом? — Нахмурился он. — уж лучше я попреки терпеть буду. А заехать, я еще раньше сказал, обязательно заедем. Пусть упокоятся их души, Лада.

И Лада заторопилась, радуясь тому, как все хорошо придумала. Выложила на холстину остатки ужина, сама сбегала к ручью за свежей водой. Своей рукой подсунула ему самый мясистый ломоть кабанины и заставила съесть его без остатка.

-Ты, Радо, больше не слушай меня, девку глупую, а делай, как сам знаешь. Захочешь в трактир ехать, так и вези прямо туда. Это же я потому блажила, что видеть не могу, как смотрят на тебя девки и женки молодые. Бабка Копытиха и то говорит, крепко, де он тебя к себе присушил. А это не ты меня присушил, я сама своей волей к тебе присохла и так, что ногтями не отскрести. Я же без тебя и не живу вроде. Вся мертвая. Ты ночью стонал, а я рядом умирала.

И разревелась, прижавшись к его плечу.

Радогор растерялся. Успокаивал, глядя по голове и по плечам, как маленькую.

— Не присушивал, Ладушка, потому, что сам присох. Ты еще на лодии была, а я уже знал, что моя ты. Сама Макошь наши нити переплела и мне в ухо шепнула, «Иди».

100
{"b":"270008","o":1}