ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

− А тебе что?

Гиза подобрала клинок и повертела в руке. Потом сбросила с головы хиджаб с мурой и с вызовом глянула в глаза погубителю.

− Да мне-то что, принцесса аль Саджах, − улыбнулся тот. — Очень даже что. Нравишься ты мне, Гизада. И тогда, на скалах, тощей малолетней дурнушкой с большими черными глазами тоже нравилась, а уж сейчас, красавица-убийца, тем паче.

Девушка хмыкнула и отвернулась. Тоже нашелся ухажер…

− Нравлюсь, так трахни прямо здесь, в телеге. Потом, вот, возьми нож и прирежь. Все спокойнее, да и голову своему наместнику вернешь.

Гиза заставила себя произнести это самым что ни на есть равнодушным тоном. И также равнодушно заставила себя прикрыть глаза и представить, как клинок врубается ей под ребро — в самое сердце. Главное ладонь не выворачивать, и тогда лезвие пронзит быстро и беспрепятственно. Говорят, почти не больно.

Но обидно-то как… на первом же деле.

И шайтан побери, что же это за зараза такая в груди сидит? Давит, душит… но… так необычно. Как после первой затяжки из курительной трубки с хашишем.

− Ага, − засмеялся белобрысый, − представляешь, просыпается наместник утром — а голова в прикроватной тумбочке! Ха-ха, вот удивится-то! — римлянин тут же посерьезнел и добавил без нотки смеха: − Тяжко поди самой на смерть решиться? Совсем не то, что жирного римского борова зарезать?

Перебросил ноги в телегу и присел напротив арабески, оставив лошадей топать без присмотра.

− Вас ведь так учили — коли дело прошло не идеально, так себя лезвием в грудь? Или еще как себя на ту сторону жизни отправлять умеет?

− Много как умеем. Только…

− Только это еще тяжелее и больнее, чем ножом в сердце, да?

Арабеска отвернулась. Откуда, гад, знает-то? Как будто мысли читает… ой, вот не дай бог сейчас вот эту, мимолетно проскочившую, прочитал… вот смеху-то будет, если кому в наместничестве расскажет. Уж тогда в самом деле лучше себя к праотцам послать, чем… нет-нет, не думай, дура. Замолчала и..

И что?

Гиза окончательно поняла, что к смерти не готова. А это значит, что все, чему ее учили — тому самому верблюду под хвост? И это означает: уж с такими-то мыслями теперь очень быстро найдут. И сделают то, на что не хватило духу самой. Только куда мучительнее.

И что теперь?

И наконец, что делать с этим поскребышем в груди… сейчас вроде как отлегло, но стоит только подумать…

Ой. Неужели?

Арабеска снова подняла голову и взглянула в глаза незнакомцу. Тот ничего не говорил, просто смотрел на нее, Гизаду Арбан-Адан аль Саджах. И все. Но вот взгляд… этот взгляд.

Нет, она не любвеобильная кошка. И не подстилка под благодетелем. И даже уже не девчонка-рабыня, которую заставляют изображать из себя гурию. Она готова прямо сейчас рассмеяться в лицо тем недоделанным бабам, которые при виде смазливой мордашки какого-нибудь самца тут же стонут и хватаются за низ живота.

С ней ничего такого нет. Но вот взгляд этот… И почему обладатель такого взгляда не остался тогда возле ворот Храма? Ведь он, а не она, сейчас должен был быть на ее месте, с головой наместника в корзине.

Он же сильнее. Нет? Точно сильнее.

− Как же вас там нещадно…, − проронил светловолосый. — Нет, ну точно пора эту вольницу прикрывать.

Мужчина тряхнул головой и стукнул кулаком по борту телеги. Та вздрогнула, и Гиза самолично почувствовала всю скрытую ярость того, кто так и остался для нее покуда безымянным светловолосым незнакомцем.

Он снова повернулся к арабеске и громко, четко спросил:

− Принцесса уничтоженного моими соотечественниками рода, ты хочешь сделать этот мир хоть чуть-чуть, но лучше? Я не о прошлом, принцесса, его не вернуть. Но будущее мы исправить можем. Я могу. Если захочешь — будь со мной, и тоже сможешь творить будущее.

Принцесса вырезанного госпиталиерами рода аль Саджах опустила взгляд. Противиться такому потоку решимости и веры в собственные силы она не могла. Все восемь лет унижений и, наоборот, восхвалений рухнули в одночасье. И тот самый бесконечно долгий путь в поиски истиной Веры снова закончился тупиком. Грязным, смрадным, кровавым тупиком, в самом дальнем углу которого, изрубленный до неузнаваемости, покоился Старец Горы.

Наследной принцессе Гизаде аль Саджах не по пути с неудачниками. Век хашшишинов кончился, их история тоже.

Нужно искать новый путь. И похоже, дорожный указатель сейчас перед ней. Гиза снова подняла взгляд и вновь столкнулась им со спокойным, уверенным в собственной правоте воином.

− Хоть бы назвался, римлянин. Знать бы с кем в пекло пойду…

− Называй меня Вождем, − улыбнулся собеседник. — За Вождем пойдешь, с именем в душе и молчанием на устах, ибо имя дадут лишь путь прошедшему, а путь истинный и до истины ведущий суть бесконечен.

− Ой, я тебя умоляю…, − Гиза скривилась как от зубной боли. − Давай без этого вашего папского богословия.

Вождь посмотрел на арабеску своими льдистыми глазами. Ничего не сказал, лишь улыбнулся. Повернулся к перешедшим на медленный шаг лошадям и щелкнул поводьями. Тележка продолжила путь.

* * *

В такие ночи, как говорится, хороший хозяин собаку из дому не выпустит. Но это там, в долинах — бесформенные как серый кисель облака обтекали Гору, а особо ретивая облачность даже покушалась на замок Старца. То и дело шальная туча накрывала природные бастионы замка, и тут же все стены покрывала мерзкая морось, воздух становился таким влажным, что, казалось бы, зачерпни ладонью да сожми ее — и тут же из кулака вода польется.

В такие ночи «на стены» выходил облегченный состав патруля. Во-первых, ни шайтана не видно там внизу, и что десять человек поставить в наблюдении, что сотню — все равно. А во-вторых, только полнейший дурень в такую погоду полезет на неприступную Гору. Даже если предположить, что из сотен и тысяч ей подобных в этом горном крае, безумец будет знать какая из них та самая.

Ну и, наконец, не дело людей абсолютно бессмысленным делом утруждать. Люди хоть и пешки, но пешки думающие. А кое-кто, та же Гиза, и хорошо думающие. Поставь ее в бессмысленный дозор раз — поморщится. Два — удивится. Три — подумает, что не всесилен Старец, боится теней, ослаб духом.

Словом, сегодня в дозоре была полудюжина Ангаша — здоровенного турка, попавшего в услужение к Старцу уже лет тридцать как. Хотя самому богатырю уж на шестой десяток пошло, видать не обычным путем ожидания у Ворот пришел. Заприметил его ибн Саббах лично, не иначе.

Хорошо было то, что Ангаш по этой причине никогда не участвовал в оргиях хашшишинов, и арабеску знал очень так себе. Плохо же было и то, что Гиза в этом смысле отвечала полной взаимностью — ничего путного о могучем турке она не ведала, а расспрашивать остереглась после первого же косого взгляда, которым ее наградил один из послушников.

Скорбный, еле заметный серп только народившейся луны скрылся за очередным нахальным облаком, дотянувшимся с низины, и Гиза тенью шмыгнула из своей каморки в коридор. Внутренние посты не проблема для изучившей твердыню Старца арабески, самое веселое пойдет на внешних укреплениях. Туда она добралась споро. Нашла уголок потемнее, огляделась — все чисто, − и вынула из складок одежды подарок безымянного римлянина.

Здоровая стальная бляха размером почти с ладонь. На ребре — маковка заводной рукоятки. Покрутишь — и хитрый механизм затянет потуже заводную пружину. А нажмешь — и вся верхняя часть бляхи с тихим щелчком откроется, представив взору стрелки самых что ни на есть настоящих часов. Нет, не часов — часиков. То, что обычно украшает целые башни римских ратуш, какой-то неведомый мастер уменьшил в десятки и сотни раз и запихнул в корпус размером чуть больше ладони.

Три стрелки. Одна самая шустрая — делает полный круг за минуту. Вторая в шестьдесят раз медленнее, описывает круг за час. Наконец, последняя, самая короткая и ленивая, оборачивается вокруг оси за половину суток. На концах каждой из стрелок тускло мерцают камни-светоносы. Ну, этим Гизу не удивишь, алхимики открыли секрет светящегося минерала лет сто или двести назад. Кто не помер от ядовитого дыхания светоноса и не обжог себе руки до черных язв — донесли свое знание до потомков.

95
{"b":"270015","o":1}