ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Хотя денег ему не платили, все откладывалось «на потом», и оставил его напарник, — Здислав продолжал начатую работу: изготавливал стеллажи и шкафы для литературного музея. В работе хранил самого себя: вот он я, мне уже поздно меняться, да и не хочется, я строгаю, пилю, вырезаю, клею, я сам по себе, черт бы вас взял всех, я сам по себе! Они почти не разговаривали с Юреком — лишь о самом необходимом, фраза-другая, и хватит; а к тому же Юрек бросил завод и почти не бывал дома: швыряло его по затаившимся варшавским улицам, как ветром сорванный с дерева листок. По-прежнему — теперь чаще всего приходя с ним, Юреком, — наведывались в квартиру Студент и Кусок. Отогревались. Студент насморочно хлюпал носом, у Куска лицо было в кровоподтеках: били, что ли?

Юрека у него  о т н я л и. Это Здислав понял, как и другое понял: не совладать ему с  т е м и  силами, не вернуть внука. Сил не хватит.

Слаб.

Судьба? Она, она…

И ее черт бы взял, всех взял!..

Сердце тихие неотступные черви грызли. Днем еще ничего, днем он строгал-пилил, а ночами… Лежал и слушал: не брякнет ли замок, не войдет ли в дверь Юрек? Но где уж там: комендантский час, и если, таясь, побежит тот к дому, ведь могут подстрелить? Сердце, в котором копошились усердные черви, кровоточило… Он вскидывался на постели, белый призрак в обжимавшей его темноте, и похабные слова, которым в войну научился у русских, вязли в настороженной тишине ночи.

Студент в редкие свои приходы всегда разувался в прихожей, оставаясь в носках, и теперь по линолеуму тянулись вслед за ним в комнату мокрые отпечатки ступней. Сапоги просили каши, были они дырявы в союзках и с переломанными подметками. А он в них — по снегу, по слякоти… Герой! «Те мои, что у меня в вагоне слямзил, куда дел? — мысленно спрашивал его Здислав, даже не сомневаясь, что именно он, Студент, их «слямзил», а если не сам он — его предшествующий двойник. — Те сапоги из такого товара были — не сносить!» И однажды, когда из комнаты Юрека привычно доносилось «бу-бу-бу…», — он выбросил изжившую себя обувку Студента на помойку, а на это место, у порога, поставил свои новые («запасные») зимние ботинки. Студент, уходя, молча обул их, ничего не спросив и не сказав, словно так и должно было быть. Здислав тоже не удивился — ведь подтвердилась его догадка: такие люди не крадут, они просто  б е р у т, они берут, не задумываясь над тем, хорошо или плохо тому, у кого взяли, и вообще о том, у кого взяли, какой он вообще… Взять — и не оглянуться. Политики. Так они себя называют?

Юрек, глядя мимо, поверх его плеча, предупредил: будет кто меня разыскивать, кроме Студента и Куска, всем отвечай, что не проживает такой здесь, давно уехал со своей подружкой в деревню, куда-то под Лович, меж Ловичом и Кутно, обещал написать, но не было еще письма, и какие, дескать, сейчас письма… Юрек смотрел мимо, а он — в воспаленные постоянным недосыпанием глаза его и не находил в них прежнего любопытства, прежней молодой жадности к жизни: лишь возбуждение и упрямую решимость отражали они.

Дни тянулись тускло, хотя каждый час был туго натянут — стрелой на звенящей тетиве, и потому где-то что-то ежечасно происходило: там вышли с транспарантами на мост… там подожгли… там поймали… там разгромили… там исписали лозунгами стены… там убегали-догоняли… Боязливо повизгивал городской снег под солдатскими башмаками, седой иней игольчато топорщился на зеленой броне военных машин.

Здислав упрямо ходил в литературный музей, в холодной пустоте залов стучал по дереву словно дятел: тук-тук, тук-тук…

Сам как деревянный — по дереву.

А внутри его одеревенелости — будто раскаленный железный штырь…

И опять — по прошествии недели-другой — в предвечернюю пору прошмыгнули в квартиру Юрек и Кусок со Студентом; у Юрека под мышкой был длинный сверток; и опять по обыкновению доносилось из-за двери: бу-бу… бу-бу… У исстрадавшегося по Юреку Здислава ухо как бы само по себе росло, фантастически удлинялось, этим своим удлиненным концом-присоской впивалось в стену: о чем они там, что теперь-то? Ох, доиграешься, парень, ой, ребятушки, получите вы себе, без чего, видит бог, вам было бы лучше… Но о чем они? Не разобрать. Ничего не разобрать через приглушенное «бу-бу». Ну-ка, ну-ка… «Шуруп прав… возьмешь, Кусок, на себя… ждут нашего сигнала… все-все выйдут… мы в засаде, так постановил центр… обеспечение… что мнешься, Шуруп?..» И вдруг — через неразборчивое бормотание, через перехлест нервозных голосов — одно слово пронзающим лучом сквозь сухую штукатурку стены ослепило мозг, сознание Здислава, и он отшатнулся, клацнули его зубы; он вскочил, заметался, наталкиваясь на мебель. Всего одно слово: с к в о р е ч н я.

Господи!.. Они же там, в  с к в о р е ч н е, в той самой башне собираются, прячутся, сходятся, они там… Пять-шесть лет назад он водил туда Юрека: смотри, где мы с бабушкой жили, смотри, твоя мама, как птица, родилась в  с к в о р е ч н е, тут была у нас  л е с т н и ц а  в  н е б о. Здорово, правда? Давай крикнем: «А-а! Э-э-э!..» Слышишь? Эхо там отвечает: «Да-а! Где-е-е?» И не это вовсе. Это сама башня отвечает и спрашивает: «Да, жили вы здесь. А где сейчас вы, куда подевались? Где-е?..»

Юрек, Юрек… Т ы  п р и в е л  э т и х  и  д р у г и х  т у д а? Привел! Вы там гнездитесь?

В висках стучало: там-там, там-там!

Отвернулся он, когда парни одевались в прихожей; ждал, напрягшись, что, может быть, Юрек подойдет, что-нибудь скажет… хотя бы самое простое: «Пока, дедуля» — или: «Не скучай!» Но ничего тот не сказал — лишь торопливо простучали их каблуки по каменным ступеням лестничного марша.

Ушли…

Он тупо сидел на стуле посреди комнаты, затемняемой ранними сумерками зимы.

Сидел, сидел…

Пробивалось — в опасении, отчаянии — предчувствие…

И, поднявшись, направился он в комнату Юрека. Дверь не поддалась. Запер ее Юрек уходя, чего никогда не делал. Здислав, вооружившись стамеской, отжал замок. Комната дохнула ему в лицо прогоркло-кислым запахом выкуренных сигарет и еще чего-то такого, что, вероятнее всего, было занесено сюда с улицы, казалось чужеродным в среде домашнего обитания. Может, толом пахло? Но где тот продолговатый сверток, с которым Юрек вошел сюда и без которого ушел?

Здислав быстро отыскал его — за спинкой дивана. Развернул мешковину.

Меж фанерных пластин, плоско зажатый с двух сторон, покоился немецкий — минувшей войны — автомат с отнятым, положенным параллельно стволу диском-«рожком». Хищно светилась темная вороненая сталь в темном же пространстве тесной комнаты.

Тот самый «шмайсер», что до этого забыто, покинуто и мертво лежал в надежной смазке под балкой башни-с к в о р е ч н и; тот самый, который он спрятал туда в сорок пятом, рассудив, что какая-никакая, а все-таки вещь, не пролежит места… Ему ли не узнать его!

Не пролежал… И опять — через сколько лет-то — этой терпеливой автоматической машинке, готовой выплевывать из себя смерть, дано узнать тепло напрягшихся человеческих ладоней. Как собака любит руки своего хозяина, так это холодное и совершенное по заложенным в него возможностям железо любит уверенные руки стрелка, вжимается в них с той же собачьей преданностью. Дайте мне эти руки, возьмите меня! Возьмите — я готов!

Ах, Юрек, Юрек…

Здислав думал.

За окнами, скрежеща по брусчатке траками, прогрохотал танк, экипаж которого, вероятнее всего, перед наступлением комендантского часа занимал заданную позицию.

Здислав, обложив автомат фанерками, запаковал его на прежний манер и, одевшись, с этим свертком вышел на улицу.

Улица пахну́ла в лицо морозной свежестью.

Скользили ноги на обледенелых камнях сквозисто продуваемой ветром площади.

Пересекая площадь, он шел на белесое пламя костра, над которым грели руки трое вооруженных молодых десантников.

Они смотрели на него.

Один из них выпрямился и положил палец на спусковой крючок.

— Здравствуйте, товарищи, — вскинул он в военном приветствии руку к козырьку своего отороченного мехом кепи. И, бережно опустив сверток к ногам десантников, сказал: — Тут автомат. Сдаю.

142
{"b":"270079","o":1}