ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Кивнул и сутулясь пошел опять через площадь, но уже в другую сторону.

— Эй… эй, подождите! — окликнул его резкий простуженный голос — Что за шуточки? Документы!

Он, приостановившись, обернулся:

— Зачем?

— Действительно автомат, — громко произнес другой десантник, распотрошивший сверток.

— И я говорю — автомат! — сказал Здислав. — Пока, товарищи.

— Сдал — пусть себе идет, — вступил в разговор третий солдат. — Ступай, ступай, пан.

Здислав, улыбнувшись, пошел…

— Эй, — неуверенно крикнул ему в спину тот, первый, с простуженным голосом. — Эй, пан, предупреждаю: через пятнадцать минут наступает комендантское время.

Ноги, как прежде, скользили…

Здислав спешил.

Жался к домам, почти бежал, теперь уже задворками, одному ему известной (как сократить) дорогой…

Вдали от уличных фонарей было серо и глухо. Подсвечивал снег.

И безлюдье… Военные посты и те вдали, на пересечениях улиц, возле больших зданий, на широких дорогах. А тут — дворы с черными дырами лазеек.

Аспидные ветви деревьев были как обугленные руки распятых мучеников на мглистой плоскости занемевшего неба.

Куда он бежит? Кого хочет упредить, спасти?

Себя?

Вот она, с к в о р е ч н я, вот она!..

Прочный и высокий из кирпича-камня монолит, застрявший посреди старой сосновой рощи. Она, башня.

Вой ветра — будто волчий вой. Как жутко он воет, этот зимний ветер, как трясет он землю, ударяясь о стволы деревьев. Это деревья трясут землю.

Дрожь по земле.

Однако непоколебимо стоит башня, непоколебимо и равнодушно: не вздрогнет!

Темная, темная, темная…

В темном окружении…

Неужели Мария не боялась жить здесь, откуда она, беременная, брала силы и смелость каждый день лазить наверх?

Вон туда, туда, на самый верх!

У них же была лестница… лестница их семейной жизни… л е с т н и ц а  в  н е б о…

Была, была!

И вот она… нет, другая… она, она!.. нет-нет, другая, совсем другая, стоит, подпирая округлый бок башни.

Лестница!

Черт возьми, лестница!

Запаленно дыша, оскальзываясь на перекладинах, Здислав полез по лестнице наверх, и, задирая голову, он уловил промельки скудного желтого света в щелях заделанных досками бойниц.

Там, там, наверху…

Сейчас, сейчас…

Да слышно же, слышно, как они там, наверху, галдят: бу-бу… бу-бу-бу…

Подожди, Юрек, подожди, я вам скажу… Я скажу вам!

Крикнуть бы…

Но высушенный волнением рот был туго забит порывом ветра, и когда Здислав, оторвавшись от перекладины, потянулся к кирпичному карнизу, он услышал испуганный голос Юрека: «Нас выследили! Где, где Кусок?!»

Из ослепляющего света — при отброшенном деревянном щите — возникли чьи-то руки, с силой оттолкнувшие лестницу, и она, увлекая за собой Здислава, на какие-то доли секунды зависла торчком в воздухе и тут же, вращаясь вместе с землей, полетела куда-то над ней…

Ударившись затылком об лед, он не ощутил боли — лишь успел осознать, как от страшного взрыва на черные и красные осколки разлетелся земной шар. И ничего больше.

P. S. Полноты ради повествование нужно дополнить еще одним эпизодом — примечательным в своем роде, но применительно к происшедшим событиям, возможно, несколько запоздалым.

Вот он, этот эпизод…

Спустя месяцы летним утром у запертых дверей квартиры Здислава Яновского появилась довольно экстравагантная супружеская пара: толстая женщина в излучавших чистый благородный свет бриллиантах и худой мулат с оливковым лицом, обтянутый белым чужестранным мундиром с золочеными пуговицами и густыми эполетами. Стародавние жительницы дома с изумлением признали в богатой важной даме с далеко выдвинутой вперед и большой, как прилавок магазина, грудью давно исчезнувшую дочку столяра Яновского Веронку, которая, понятно, оставалась в их памяти худой, с плоским животом, без какой-либо заметной (не как ныне) задницы и уж конечно без таких умопомрачительных драгоценностей на шее, в ушах, на запястьях, которые сейчас, сверкая и переливаясь на ней, могли поспорить с ярким солнцем.

Но это на самом деле была она, Веронка, потому что, прослезившись, посморкавшись в кружевной платочек, она сама же подтвердила ошеломленным старухам:

— Это я. А это мой генерал.

Мулат при этом любезно улыбнулся, шаркнул ногой в черном лаковом ботинке со шпорой.

Тут все старухи стали вслух и вразнобой вспоминать, когда же они в последний раз видели пана Здислава и его внука Юрека, и выходило, что давно не видели. А самая молодая из старух сказала, что кто-то кому-то когда-то говорил, что пан Здислав и Юрек подались в деревню, где можно жить без продуктовых карточек, можно покупать мясо и молоко, и эта деревня вроде бы под Ловичом, между Ловичом и Кутно. Там и следует их искать. Не исключено, впрочем, что сами они не сегодня завтра вернутся, потому что сейчас в Варшаве совсем не то, что было вчера-позавчера…

Пани Веронка достала из сумочки бумажную салфетку и написала на ней следующие слова (эта салфетка до сих пор хранится у той самой — молодой — старухи):

«Миленький папочка и милая моя крохотулька Юрек я так изнервничалась вся из-за вас что уговорила моего генерала по пути в Париж заглянуть в Варшаву но вас мы дома не застали отчего все мое существо разрывается я рыдаю хотя надеюсь что возвращаясь из Парижа опять наведаюсь к вам а пока бессчетное число раз целую моих бесценных папочку и крохотульку Юрека».

Внизу под этими словами Веронка пунцовой губной помадой изобразила три сердечка, причем одно из них повыше, над двумя другими, и все их соединила рисунком мотоциклетного руля, так что то сердце, верхнее, обведенное кружочком, стало как бы мотоциклетной фарой.

После этого Веронка прошла со своим генералом к поджидавшему их белому открытому автомобилю с иностранным флажком на радиаторе, с шофером-негром за рулем, и они укатили.

Наверно, прямо туда, в Париж.

1986

ПЕРЕСЕЧЕНИЕ ЗВУКА И СУТИ

О прозе Эрнста Сафонова

Судьба всегда больше человека. Она начинается задолго до рождения каждого из нас. Немыслимым образом изгибается пространство, спрессовывается или растягивается время, — и все для того, чтобы именно в этом месте и в этот час встретились двое, которым уже  с у ж д е н о  дать жизнь, наделить судьбою третьего.

Но судьба больше человека еще и потому, что не завершается с его смертью, а продолжается, пока хотя бы одна душа сохраняет память о нем, пока хотя бы в одном теле живут те же клетки, те же гены, — зерна рода.

Она непостижима, но постигаема. И каждый серьезный писатель рано или поздно приходит к необходимости размышлений о ней — через осмысление жизни духа человеческого, таинственных движений души, — всего того, что возвышает нас над бытом, образуя и круг, и свод нравственного бытия. Это — в традициях российской словесности.

Высокая обязанность отечественной литературы поддерживать уже сам по себе  у р о в е н ь  (и этический, и философский, и художественный) таких поисков, размышлений, суждений характерна и для творчества Эрнста Сафонова. Наиболее ярко, может быть, даже предельно явно (в смысле именно предела психологического проникновения) это воплощено в одном из лучших, на мой взгляд, рассказов прозаика — «Лестница в небо».

Да и в других произведениях тоже, и, наверное, не в меньшей степени, — тут достаточно внимательно перечитать хотя бы книги «Под высоким небом», «Мгновения жизни», «Прожитый день» и другие или такие конкретные произведения, как «Осень за выжженными буграми…», «Старая дорога», «Дети, в школу собирайтесь!..», «Прожитый день»… Но именно «Лестница в небо» дает и повод, и основания говорить о своего рода новом качестве прозы, не отметающей, не отрицающей, как это порою бывает, накопленного и созданного ранее, а как раз органично продолжающей предшествующее: так на сочном стебле появляются все новые листья, однако ж затем, на самой маковке, распускается и цветок, чтобы, в свою очередь, превратиться со временем в целую кладовую семян — новых будущих стеблей.

143
{"b":"270079","o":1}