ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Бабы говорили меж собой:

— Бравый какой Константин-то, улыбчивый, гостинцы богатые понес!

— Стенки на пароходе железные — он и уцелел, не подставился под пулю…

— Их, Сурепкиных, вся порода бравая, горделивая, лишь Витюня горбат…

— Не скажи, Настя, тоже бравый Витюня-т, вида-а-али на сенокосе-т… тож силён!

— Полятка лучше кажной знает!

— Ха-ха-ха…

— Женщины! — Ефрем крикнул. — Кто от занятиев вас ослобонял? Кина не будет, бабоньки… по местам! А то построю сейчас по ранжиру, заставлю на первый-второй рассчитаться! Коровы-то небось недоеные стоят, так, Настя?

— А далеко ль ты нам строем укажешь, Ефрем Петрович?

— Ох, далеко! Вначале, значит, строем, по команде, а после по одной обучать буду… ружейным приемам! Пока Нюшки моей нету. Успеть, а то она не сегодня завтра объявится…

— Ха-ха-ха…

— Ефрем Петрович, — отец отвлек Ефрема от женщин, — нужно позвонить, не затягивая. Идет время.

— Сейчас поеду. А ты смотри, Сергей Родионыч, чтоб какая шальная скотина в яму не затесалась.

— С Гаврилой Аристархычем попеременно будем…

— Заснет еще, смотри, дедок…

— Ефрем! — Подскочил, искаженно дергаясь лицом, дядя Володя, выговорил взахлеб: — Она стукает, Ефрем… подошел я, нагнулся — явственно стукает!

— Чего?

— Тик-так, тик-так… стукает! тикает! Тик-так, Ефрем…

— И-и… да ну?!

Ефрем страшно посерел лицом, прыжком в сторону рванулся от мельтешащего перед ним дяди Володи и отца, упал, тут же поднявшись, бросился к яме, успев приказать: «Константина верните!»

Как переполошенная стая гусей, вразброд, подгоняемые дедом Гаврилой, бежали от страшного места женщины — за школу, под ее защиту.

Константин, которого догнал Ваня, не дослушал его, поняв, в чем дело, откинул прочь чемодан и мешок, помчался к складу громадными прыжками, не выпуская Ванину руку из своей, волоча его за собой, как какой-нибудь неживой предмет; а когда Ваня, не вытерпев, заплакал от боли — оглянулся недоуменно, отпустил:

— Прости, браток!

— Механизм… завод заработал… Стронулась, сука! — громко, так, что Ваня издали услышал, объяснил Ефрем Константину. — Секунды решают, славяне. Носилки, Сергей Родионыч!.. Хоть малость от амбара отволокем, хлеб, можть, спасем!

— О-о-о!.. — застонал вдруг дядя Володя, сел на землю и, как недавно Ефрем делал, перед тем как в яму спуститься, стал тоже для чего-то сапоги стаскивать. Правый снял, левый не поддавался.

Ефрем пнул его коленом в спину: вставай!

— Черт с ей, уйдем, Ефре-е-ем! — обреченно, высоким срывающимся голосом выкрикнул дядя Володя.

— Дура… хлеб же! Давай, давай!

Растерянно оглядывался отец — искал глазами, наверно, мать; ему, Ване, махнул: убегай дальше, туда, за школу, еще дальше…

— …твою… живо!

Ефрем первым спустился в яму, а за ним Константин, мелькнув своим ярким воротником; отец им носилки подал и сам туда сполз, а дядя Володя Машин наверху, у края, остался, ждал, ерзая по песку коленями…

Ваня видел, что первым выбрался из ямы Константин, и вместе с дядей Володей с огромным трудом приняли они, наволакивая от края ямы на себя, приподнятые спинами отца и Ефрема носилки, на которых, уткнувшись в глину, бурым кругляшом лежала тупорылая бомба.

Не мешкая, взялись мужики за носилки, поспешно, сгибаясь под тяжестью, но соблюдая осторожность, понесли их — Ефрем и отец впереди, Константин и дядя Володя, в одном сапоге, — у задних ручек… Шли они вдоль откоса Белой горы, мимо ободранных козами и овцами кустов боярышника, крушины, задичавшей сирени; казалось, что неоправданно медленно они идут, медленно, можно б поскорей… скорей, скорей! Еще немного, шагов сто, там овраг…

И услышали Ваня, женщины, дед Гаврила — все, кто был тут, за школой, — дробный перестук колес, как нежданный гром с ясного неба, а оглянувшись, признали сразу, кто мчит сюда, стоя в телеге, лихо размахивая над конягой вожжами. Это ж горбатый Витюня Сурепкин, на помине легкий, его минутами раньше бабы, потешаясь, вспоминали! Ему, наверно, сказали, что Константин здесь, в Подсосенках, вот и мчит ошалело, одурев от счастья предстоящей встречи с братом. А в телеге у Витюни, взлетающей и громыхающей на кочках, сидит, хватаясь, за живот, Нюша Остроумова — из больницы выпустили, привез ее Витюня оттуда, а то, подумать, совсем уж залежалась на чистой больничной постели! Майка, ойкнув, кинулась навстречу, а Витюня, осадив взмыленного коня, блеснув такими же белыми, как у Константина, зубами, весело, зычным голосом крикнул:

— Кост-я-я!

«Я-я-я!..» — отозвалась Белая гора.

И там, где тяжело шли мужики с бомбой, произошло еле заметное замешательство: крик Витюни будто ударил в спину Константина, он спутал шаг, а Ефрем и отец в размеренности установившегося движения потянули носилки на себя, и Константин, торопясь исправиться, сделал что-то не так, оступился вроде, — невозможно было понять с расстояния, да и случилось все в одно мгновенье… Бесцветный призрачный шар окутал мужиков, сиюсекундно обрастая красными звездами, словно это ордена Константина разлетались в стороны, и вместе с чудовищным громовым ударом фонтан черной земли взметнулся в небо, а от тугой знойной волны отброшенного воздуха с острым звоном лопнули, осыпаясь, стекла в школьных рамах… Еще запомнил Ваня оскаленную морду Витюниного коня, как, обезумев, рванулся тот в сторону: концом оглобли поддел и отбросил деда Гаврилу, опрокинул его, Ваню, — летели, летели огненные звезды, рассекая тягучую темноту…

В том сентябре сорок пятого года, хоть и с запозданием на три недели, школу в Подсосенках все ж открыли.

Перед началом занятий, созывая учеников, Ксения Куприяновна Яичкина двумя руками держала над седой головой, украшенной розовым шелковым бантом, медный школьный звонок, — ее руки тряслись, и звонок звенел. С фанерки из-за ее спины выглядывали приветственные буквы:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, СЧАСТЛИВЫЕ ДЕТИ!

Первый урок проводил Николай Никифорович Егорушкин. Он сидел за столом, приплюснутый с боков пустыми рукавами кителя; волнуясь, смотрел на притихших ребят; сказал им:

— Товарищи дети, вы должны усвоить, что нет таких крепостей, которые мы не в состоянии были бы взять…

Он говорил долго, громко. Закончив речь, побледневший, вызвал к столу единственного Подсосенского жителя мужского пола Ивана Жильцова. В разлохмаченном, довоенного издания букваре Егорушкин подбородком указал нужные строчки, велев прочитать их вслух и внятно.

Перебинтованный Ваня, отыскав глазами у стены черные глаза и черный платок допущенной на урок матери, прочитал крупно написанные, в столбик расположенные слова:

МЫ НЕ РАБЫ,
РАБЫ НЕ МЫ.

— Молодец, Жильцов, злободневно, политически грамотно, — одобрил Егорушкин, — садись. А сейчас поставлю перед вами главную задачу дня: как учащиеся школы будут помогать колхозу в выполнении государственного задания по сельхозпоставкам…

И снова звенел школьный звонок…

1971

ЗАЗИМОК

На краю пустого, истыканного овечьими копытами выгона, в километре или малость ближе от Карманных Выселок, стоит приземистая, с плетневой загородкой кошара. А дальше глянешь — там прихлюпнутые, темные от недавних дождей скирды на полях да тонкие кустики по склонам неглубоких овражков. И небо синее, но не веселой синевы оно, а по-осеннему тяжелое.

Овцы пасутся где-то за скирдами, пригонят их к вечеру, и сейчас у тихой кошары на перевернутой колоде сидят двое — Маруся Колокольцева, женщина здешняя, из Карманных Выселок, и пришлая для этих мест хроменькая Настюта. Они и за сторожей ночных, и за скотников — навоз выгребать, и вообще определило их правление колхоза сюда — вот и пребывают здесь.

19
{"b":"270079","o":1}