ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Рецептов тут не имеется… Однако третьему лучше не мешать тем… двоим.

— Спокойных снов вам!

Он не увидел — сердцем воспринял, как зло усмехнулась она, оттолкнув от себя его слова.

Сколько-то постоял один у ограды, переложил ручку портфеля из занемевшей ладони в другую, порадовавшись, что не оставил его у Симакова: свободен и хоть сейчас куда угодно… Черные тени бежали через луну, не затмевая ее; на дороге множеством лейтенантских звездочек высвечивали крупные, незатоптанные кристаллы снега; домашний печной дымок улавливался… Насвистывая, Дмитрий пошел назад, пустой и не знающий, к Симакову ему или не нужно… Прожитый день был долгий, плотный, как вечность.

Потоптался Дмитрий на одном месте, потом натянул потуже шапку на отяжелевшую голову, решительно пошел из деревни в белое поле… Когда отшагал по пустынной дороге с километр или больше, увидел, случайно оглянувшись, что кто-то бежит за ним, призывно машет руками, и похоже, что это Зоя, а может, не она… Он не остановился и больше не оглядывался.

…Спустя месяц из редакции молодежного журнала, куда Дмитрий не показывался, позвонили ему, и он ответил, что пишет, скоро принесет… Он соврал. Не было ни странички написанного.

Правда, Дмитрий начинал один рассказ — о проводнице поезда дальнего следования, о том, как жадно смотрит она на людей, угадывая среди них, кто хороший, кто плохой… Но рассказ не клеился, бесцветные искусственные фразы ложились на бумагу — он рвал ее, ходил по комнате, бездумно смотрел в окно, на серые и красные весенние крыши, ноздреватый снег которых был истоптан голубями и кошками.

Вечером шел Дмитрий в писательский клуб, играл там на бильярде и, если случалось засидеться в компании за ресторанным столиком, невпопад мог сказать:

— В деревне, знаете, был. Грандиозную вещь пишу. Не верите?..

А утром испытывал стыд за такое пустословие; где-то, близко, не удаляясь, стояли Тимохин, Клавдия, Симаков, Зоя — было невмоготу подступиться к ним, однако и не отпускали они…

В конце концов, совладав с собой, он сделал красивый рассказ про цветение садов, о любви колхозного механизатора к своенравной сельской библиотекарше, о белокипенных облаках и живительной родниковой воде… Последние абзацы дописывал так, как некогда раньше бывало у него, — с ощущением радостного накала в груди, с сознанием счастья, что ему в охотку работается и дальше будет работаться.

Рассказ в редакции приняли, и Дмитрий успокоился окончательно.

Этот рассказ открывает очередную, четвертую по счету книгу Рогожина.

1969—1970

ОСЕНЬ ЗА ВЫЖЖЕННЫМИ БУГРАМИ…

Л. Мелик-Нубаровой

Мне прощается, что год от года я приезжаю сюда все реже. В этом старом бревенчатом доме, где тишину и покой сохраняют так же бережно, как снятые по осени антоновские яблоки, уверовали: в далекой и суетной столице я очень занятой человек.

Что ж, правда. И в другом она, правда: чем дольше я не бываю здесь, тем ярче, полней, томительней для души мои встречи с этой старой бревенчатой радостью. Разнообразие корявых стволов усыхающего сада, тяжелая золотистая тыква на огороде, терпеливые лопухи под забором, и все, что делается внутри дома — от тиканья допотопных ходиков до заботливой просьбы выпить лишнюю кружку молока, — все насыщено особым, даже сентиментальным настроением, возвращающим к детству.

Низкие приступки крыльца вросли в землю, подернуты снизу зеленой шкуркой третичного мха; под вечер можно усесться тут и смотреть, как на немногих улицах деревянного поселка идет продолжение невозмутимой, размеренной, извечной жизни.

Вислобрюхие стреноженные лошади пасутся на выгоне за одноэтажным зданием школы; мальчишка с удочками, в мокрой майке и подвернутых штанах, независимо попыхивая сигареткой, несет на кукане десятка полтора плотвичек. А на огородах в усердных поклонах над грядками гнутся женщины, спешат доделать работу, поглядывают на стриженое, отливающее желтизной поле, откуда на поселок развернутым строем наступает стадо…

Предзакатное солнце податливо для глаз — его можно рассматривать, не щурясь, не прикрываясь ладонью. И видишь, что будто к нему плывут сухие паутинки и одна из них запуталась в твоих волосах; тут же припомнишь, какой прохладной голубизны было утро, и в саду спать надо было под стеганым одеялом; пшеницу давно скосили, у картофеля пожухла ботва, деревья обвисли, ослабли листвой — осень за бугром!

«Ну и ну, — скажешь себе, — а где ж я был летом-то? Хорошо было у меня иль плохо?..»

Старый деревянный дом подходящ для таких размышлений. И пусть в нем по-хозяйски живут паучки, неприятные мокрицы, жуки неведомых пород — пусть себе! Не сам же соседей выбираешь. Зато в темном чулане, где средь прочей рухляди валяется когда-то надменный, а нынче беспомощный, с помятыми боками ведерный самовар, изукрашенный, как отставной хвастливый солдат, медалями, — вот в этом чулане отыщешь пыльную, без обложек, без начала и конца книжку. Вчитаешься:

«— Подойди сюда, Маша: скажи ты этому мусье, что так и быть — принимаю его; только с тем, чтобы он у меня за моими девушками не осмелился волочиться, не то я его, собачьего сына… переведи это ему, Маша.

Маша покраснела и, обратись к учителю, сказала ему по-французски, что отец ее надеется на его скромность и порядочность поведения…»

Прочитаешь вот это — тесно в груди станет, тревожно и вместе с тем весело, словно нашел дорогой для тебя давно потерянный предмет. Нашел, и сразу невозможно поверить, что вот он, вновь с тобой… «Батюшки, — думаешь в растерянности. — Пушкин! Где ж я все-таки был столько времени?! Пушкин…»

И зажалеется на миг о друзьях-приятелях, которые сейчас от меня за тридевять земель. Сюда бы их. Все мы перекати-поле, и если случается остановка — приткнуться бы к этому старому деревянному дому. Ишь, с каким стоном лопнула потолочная балка…

Но друзья сейчас на исконно своих или временно обретенных улицах…

В конце этого лета я поехал в поселок не один.

— При чем тут райская благодать? — оправдывался я, видя недоверие к себе. — Просто хорошее место… И не издевайся, пожалуйста, обыкновенный там народ и очень занятой, потому что совхоз. Есть в поселке пожарный инспектор, есть свой участковый милиционер, учителя, один Герой Советского Союза и даже старый большевик… В общем, как везде…

Мы, спрыгнув с поезда, весело шагали полевой дорогой, в целом-то согласные друг с другом люди, за несколько лет не утратившие взаимной любви, умеющие уважать не только себя; серые жаворонки кувыркались в горячем бесцветном небе, а кругом колыхалось сочное разнотравье, и огромное море цветов колыхалось — белые, как невесты, ромашки, лазоревые колокольчики, фасонистый иван-чай… Большой шмель, запутавшись в кустике красного клевера, гудел с досадой недовольным стариком, которого, не подумавши, завлекли в детскую игру… А мотоциклист, обогнавший нас, на ходу рисково обернулся и подмигнул: вот, мол, счастливчики, парой ходите!

«Это тебе присказка, — хотелось мне сказать спутнице. — Погоди, к ночи дойдем».

Из жаркого сумрака ночи электрические огни выплыли неожиданно; еще не близкие, они светились с горы, сверху — глазастые, яростные, озадачившие меня.

Если бы я точно не знал местности, усомнился бы, пожалуй: не сбились ли с дороги? Но залитая светом гора была давняя для меня, известная своим унизительным прозвищем — Сопливая.

Может быть, величать горой крутобокий, размытый овражками холм, заросший кустарником, не совсем правильно. Однако нарекали деды или прадеды, и кличку они приложили, полагая, что с нее, с горы, от застоявшейся овражьей воды, от ручьев, сбегающих вниз и разрушающих пашню, идет в поселок сырость и сама гора, хоть и высокое, приподнятое место, никогда не просыхает.

— Что это такое? — услышал я вдруг вопрос, в котором чувствовалась надежда, что мы уже дошли и можно будет отдохнуть.

79
{"b":"270079","o":1}