ЛитМир - Электронная Библиотека

Вот люди, которым я звоню. Это Джереми Якс, мой сосед по комнате в колледже, который частенько играет разъяренную Мышь в небродвейском шоу. Я не видел постановку, потому что люди в костюмах гигантских мышей напомнят мне Гуппи, и я могу выхватить свой парабеллум и начать палить. Джереми очень замкнут, и ему патологически не везет с женщинами. Мне доставляет невыразимое удовольствие пить с Джереми виски в гостиной. Он распинается о своей несуществующей личной жизни, даже не догадываясь, что в соседней комнате лежит обнаженная женщина.

Еще звоню Николь Боннер, живущей несколькими этажами выше, и Уолтеру Глорибруку, продавцу хот-догов, он сосед снизу. Я живу в Примптоне. Подразумевается, что здание представляет собой варварское ночное логово, где полуночные вечеринки в порядке вещей. Бывает, что я зову Чекерса, агента по найму, и еще иногда поднимаю соседа, Джеймса Бранча, настоящего одиночку, и пытаюсь его развлечь. Я звоню женщинам, целому сомну прекрасных жительниц Манхэттена, каждая из которых знает, что в комнате лежит их связанная подруга. Все они часами лежали там, обездвиженные, беспомощные, вынужденные молчать и слушать звон бокалов сквозь дремоту, смотреть на луну, проклинать меня, тосковать по мне или по себе.

Всегда одно и то же. Женщины осознают мою любовь и уважение к своим телам, а мужчины ничего не знают, кроме того, что я люблю с ними выпить и послушать их истории. Эти мужчины не ровня мне по финансовому положению, если их бесконечный бред о красотках и политике и раскрывает их подлинную сущность, то они не разделяют мою бдительность относительно бога и абсурда. Меня это устраивает. Я соблюдаю заповеди, не думайте, что я возомнил себя судьей человеческой натуры или глашатаем бога. Я одинок в своем пристрастии, мои друзья могут нюхать кокаин, заниматься грабежом или любить Иисуса, это дело их совести. В любом случае, эти парни мне нужны для компании. Думаю, они считают меня богатым, страдающим бессонницей врожденным вампиром, созданием, творящим темные делишки, которые, к счастью, их не касаются. Что до женщин, то им не обязательно соблазнительно одеваться, хотя они это и делают. Как я уже упоминал, я приглашаю только тех женщин, которых держал связанными на кровати, присутствие этих ветеранов невероятно возбуждает меня. Многие рисуются, хотя знают, что все присутствующие женщины имели тот же опыт общения со мной. В любой момент женщины могут собраться, войти в незапертую спальню и в приступе вакхической ревности растерзать Еву, Джулию или Жюстин — кто бы там ни находился. Тем не менее этого не происходит. Вместо этого я с ними разговариваю. Я завожу беседу, чего я никогда не делаю в спальне, и многие из них жаждут этого разговора больше, чем секса. Я могу поинтересоваться, легко коснувшись ее талии, пока она наливает себе джин, есть ли у нее родные братья или сестры. Я могу присесть рядом с женщиной на диван — наши колени слегка соприкоснутся — и спросить, какую музыку она предпочитает. Такие вопросы — обычные на свидании — приобретают значимость и очарование из-за того, что я знаком с этими женщинами очень давно. Я изменяю привычный порядок вещей. Я знаю все интимные подробности тела каждой женщины, ни разу не трахнув ее, и она чувствует себя очень комфортно рядом со мной, и все сказанное нами доставляет изысканное удовольствие. Мы можем говорить свободно, без условностей и ожиданий. Я слушаю женщину, которая уже доказала, что может быть искренней и ранимой, — и проникаюсь безмерной заботой.

И наконец, последнее, что я делаю ночью. Я провожаю друзей, сосед отправляется спать, я развязываю Еву или другую девушку, одеваю и отсылаю домой, даже не поцеловав на прощание. Должна остаться только одна. Она будет той, кого месяцами я держал перед зеркалом, обнаженную привязывал к кровати и с кем разговаривал на вечеринках. Она будет той, кого я выберу заранее. Я попрошу ее не пить этой ночью, освободить свой ум и дух. Она спрячется в ванной, пока я буду провожать привязанную на ночь женщину. Затем в пять утра из ванной выйдет женщина, которая настолько знает свое тело, настолько мне доверяет, что, когда она обнаженная и несвязанная ляжет на кровать и я — впервые обнаженный перед ней — приближусь к ней и поцелую, прикоснусь к бугорку напротив сердца, она в тот же миг испытает оргазм. Я абсолютно серьезен. Затем последуют многочисленные ласки, о которых джентльмену не пристало говорить. Достаточно будет упомянуть, что без лишней дрожи и традиционного секса мы достигнем сексуального пика, так что ангелы захотят стать смертными. Когда мы оба будем удовлетворены и измучены, я позволю сну взять верх, я буду крепко держать женщину, вдыхать аромат ее волос, и боль в груди, вызванная смертью Фрэнсиса, отступит ненадолго.

А теперь задавайте вопросы. Почему? Почему? Почему? — спросите вы. — Почему я не смирюсь со смертью Фрэнсиса? Как церковь смотрит на такую эксплуатацию женщин? И почему так много женщин? Почему бы не выбрать одну, которая бы сделала меня счастливым, заставила смеяться? На ком я мог бы жениться? Ну, если честно, какого черта мне знать? Я просто объясняю, что со мной происходит, что удерживает меня от самоубийства. Что касается Фрэнсиса, то я не собираюсь вспоминать каждую конфету, съеденную вместе, каждый миг, прожитый с ним, чтобы впитать в себя сочувствие, воссоздать мотивы своих поступков. Во-первых, это убьет меня, а во-вторых, я же сказал, что ничего вам не должен. Насчет женщин объяснение следующее. Когда я встречу женщину, которая заставит меня забыть всех остальных, я забуду. Может, такая женщина растет и расцветает прямо здесь, в Нью-Йорке. Может, ей только восемнадцать и она живет на Таити. Одно я знаю точно: когда она будет стоять перед моим зеркалом, то влюбится в себя так, как ни одна женщина до нее, я это увижу, схвачу ее и уже никогда не отпущу.

Раз уж моя сексуальная жизнь и матушка церковь связаны между собой, то я думаю, что в перерывах между заповедями Бог разрешает нам поступать настолько нежно и сознательно, насколько мы способны. А если вы ждете продолжения истории об отце Мерчанте, то катитесь к черту. Я знаю его так же, как мужская половина моих ночных гостей знает меня, то есть не знаю вовсе. Я не полноценный прихожанин церкви Святого Бенедикта, я даже никогда не видел отца Мерчанта нигде, кроме как за кафедрой из своего темного угла. Так лучше. Я избавлен от сопереживания отца Мерчанта, его служба не омрачена такими чувствами. Если вы милосердны и любите кого-то, то вашей правой руке не полагается знать, чем занята левая. Я хочу сказать, что не ваше дело, сколько я посылаю своему отцу и жертвую на церковь, и не мое дело вам это рассказывать. На самом деле, если бы я был лучше, я бы вообще ничего не сказал. В этом-то и проблема моей исповеди, предназначена ли она для священника или случайного человека вроде вас. Я должен быть безжалостен к себе и не рассказывать слишком много о том, как я целую и выбираю женщин, потому что вы решите, будто это ваша забота — понять, пожалеть или осудить меня.

В конце концов, я человек, и я вправе отказаться от тех странностей, о которых только что поведал. С моей склонностью носить оружие и вспоминать Фрэнсиса я могу стать одержимым очень быстро. И вы, вероятно, полагаете, что, связывая женщин, я могу перейти тонкую грань, отделяющую мое обращение с женщинами от изнасилования. Конечно. Я сильнее любой женщины, которую удерживаю, легко надену на нее рыбный шлем Фрэнсиса — я храню его под кроватью — и женская голова станет слепой, оглушенной, неузнаваемой. Потом я с легкостью застрелю ее. Мне это будет так же просто, как застрелить соседа. Я создам абсурдную ситуацию. Женщина будет умолять, но шлем не позволит прислушаться к ее словам.

Он псих, думаете вы. Он извращенец и монстр. Ну, я же еще этого не сделал, правда? Я никого не изнасиловал и не убил. Я осчастливил многих женщин, я даже завтракал с некоторыми. Как раз этим утром Ева была в моей постели, мы оба сидели, обнаженные, накинув еще теплые простыни, как королевская чета. Мы ели грейпфрут и наблюдали из окна за птичкой, щебечущей в ожидании рассвета. Небо было серебристого цвета.

23
{"b":"270133","o":1}