ЛитМир - Электронная Библиотека

и мы отправлялись в это путешествие с восторгом, страдали с Эдвиж

и Жожо в исполнении замечательного М. Ульянова, хохотали с мадам

Маре, и так хотелось выпрыгнуть из кресла и бежать туда, туда к ним

на сцену и зажить там, в мире недоступном и, как казалось, недосягаемом.

Вот такую иллюзию, такую увлекательную реальность преподносил нам

режиссер Николай Гриценко.

И когда потом я смотрела спектакль, где Жонваля играл не Гриценко,

а Ю. Яковлев, не легкомысленный шармер, сочинитель-музыкант, а скорее

рефлексирующий интеллигент, или Лановой, роковой обольститель, эда­

кий Дон Жуан, спектакль ни секунды не проигрывал, а просто герой при­

обретал другие черты, что тоже прекрасно, значит, Николай Олимпиевич

не навязывал свой рисунок роли, а шел от актерской индивидуальности.

Однажды (это был расцвет иллюзии «Театр-Дом») все вместе, актерское

братство - мы отправились в Рузу, в актерский дом отдыха. После спек­

такля сели в автобус, предчувствуя радость встречи Старого Нового года,

«Стряпуха замужем».

Маша Чубукова - Людмила Максакова, Степан Казанец - Николай Гриценко

Вахтанговец. Николай Гриценко - _34.jpg

прелесть рассказов, вечных «А помнишь?», и почему-то Николай Олим­

пиевич поехал с нами, что было само по себе неожиданным - все были

много моложе, но тем не менее и ему достался бутерброд и рюмочка -

дорога-то была длинная, почти три часа. И тут произошло нечто совсем

неожиданное, он расстегнул свою рыжую дубленку, захохотал своим очень

высоким тенорком, чем обратил на себя всеобщее внимание и произнес:

«А со мной тут приключилась история»... И начал рассказывать. Это был

не рассказ, а представление, причем представление подробное, в мело­

чах и деталях. Был продемонстрирован мастер-класс: наблюдения, этюды

на образы, взаимоотношения, все, чему стараются обучить студента Щу­

кинского училища, - но исполненный как блистательная импровизация.

А рассказ был следующий. Николай Олимпиевич шел вечером из теа­

тра домой пешком. Кстати сказать, машина у него была, но недолго,

он так и не смог сладить с этим техническим агрегатом. После очеред­

ной попытки, когда вместо заднего хода он включил первую передачу

и, выбив стекло полуподвального помещения, въехал прямо на стол,

чем вызвал великое изумление компании, собирающейся как раз отме­

тить какое-то торжество, он оставил эту затею и больше к автомобилю

не прикасался.

Вахтанговец. Николай Гриценко - _35.jpg

Вахтанговец. Николай Гриценко - _36.jpg

Вахтанговец. Николай Гриценко - _37.jpg

«Живой труп». Маша - Людмила Максакова, Федя - Николай Гриценко

Вахтанговец. Николай Гриценко - _38.jpg

Так вот, идет он, рассказывает Николай Олимпиевич, показывая,

как он идет, но так точно, как никто другой его бы не показал. Голова

вперед, взгляд устремлен куда-то вдаль, стремительная походка, словом,

Гриценко показал Гриценко. Оказывается, и себя-то он прекрасно видел

со стороны (ну чем ни Михаил Чехов). Идет, и кто-то его окликает. Ни­

колай Олимпиевич вздрагивает - кто бы это мог быть? Поклонник? Вряд

ли, он уже далеко отошел от театра. Смотрит - какой-то мужик, опрят­

ный, в очках. Николай Олимпиевич показывает мужика и начинает вести

диалог и за него, и за себя. Такой, в общем, оказался приятный дядька,

просто на редкость. Разговорились, даже так задушевно, что подумали:

а не зайти ли - и по рюмочке? Но случайный спутник даже обиделся - нет,

нет, я не пью, да и поздно, который час? Николай Олимпиевич, естествен­

но, в сумерках не видит, протягивает руку и говорит: «Вот посмотри».

«О, уже одиннадцать, мне надо домой. А вам далеко?». «Да нет, уже близ­

ко», - отвечает Гриценко. «Так я вас провожу», - говорит дядька. В общем,

дошли до дома, распрощались, чуть ли не расцеловались. «Ну вот, пришел

я домой, - продолжал Николай Олимпиевич, - и думаю - вот ведь какие

люди бывают, и не знакомый, а так во все вник и так слушал внимательно».

Под впечатлением этой встречи, весело напевая, Николай Олимпиевич

стал раздеваться, пошел в ванную, захотел снять часы, прекрасные, доро­

гие, заграничные, но почему-то их не увидел. Сначала порыскал по квар­

тире (все это он показывал - все свои поиски и метания), но самое заме­

чательное, это момент прозрения: А-а-а! Оказывается, этот очарователь­

ный спутник был просто вор! Но прелесть рассказа была еще и в том, что

его не так огорчила пропажа часов, как восхитило виртуозное мастерство

этого жулика.

Я думала, что до Рузы мы уже не доедем. Автобус буквально сотрясал­

ся от хохота, глаза у всех горели, кто-то вытирал от смеха выступившие

слезы. Общее воодушевление охватило всех. Каждый думал, какую же все-

таки великую профессию мы выбрали! А вдруг и у меня что-то получится

подобное? А вдруг и я так когда-нибудь смогу. И вот это - «нафантазиро­

вать» вокруг роли - и во мне осело каким-то ядом, отравило мою актер­

скую природу, и многие роли впоследствии я пыталась осилить, следуя

этому волшебному рецепту.

Больше мне, к сожалению, не довелось быть свидетелем этих его чудо-

импровизаций, но, должно быть, их было множество в его актерской

копилке, и все эти сокровища были щедро разбросаны во всех его ролях.

Мы часто встречались в концертах. У Николая Олимпиевича был фе­

ерический - другого слова не подберешь - номер. Он играл инсцени­

ровку чеховского «Жильца». Это рассказ о том, как пьяненький скрипач,

оркестрант, точнее - первая скрипка, возвращается после спектакля

в свой номер, в меблирашку, в помятом, повидавшем виды фраке, шляпа

набекрень, скрипка подмышкой, и сталкивается в коридоре с мужем хо­

зяйки, несчастным подкаблучником у своей тиранки-жены.

Что он проделывал, начиная с попытки достать скрипку из футля­

ра и, подложив платочек на грудь, сыграть виртуозный пассаж непо­

слушными от излишних возлияний пальцами. Эту попытку он повторял

многократно, как-то штурмом пытаясь взять эти струны и совместить

их с прыгающим смычком, но кроме пронзительных взвизгов, так ни­

чего и не смог извлечь, до божественных звуков ему было никак не до­

браться. Заканчивал он эпизод чиханием на лысину бедняге-собеседнику,

долго и истово вытирая ее платком, с извинениями и раскаяньем. Потом,

не сдержавшись, снова чихал и снова извинялся: «Прости, мамочка!».

На робкий призыв бросить пить, торжественно обещал: «Брошу, мамоч­

ка, брошу. Вот как только другой выход из театра пробьют. Ведь у нас

сейчас выход на улицу через буфет, ну и...».

Я всегда стояла за кулисами и смотрела - оторваться было невоз­

можно. И если в другие «ходовые» отрывки бывали вводы, то за этот

взяться даже мысль в голову никому не приходила - это все было

только его, его гриценковское, им сочиненное, им выдуманное, и ни­

чье больше.

А сцена-монолог бойца Вытягайченко из «Конармии»?

Тоже настоящий концертный номер. По сюжету мы, красноармейцы,

12
{"b":"270158","o":1}