ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Бр-р-р. Что-то меня опять зашторивает не по-детски.

Короче, я осмотрелся.

Людей вдоль барьера видимо-невидимо. Смотрят все вдаль и удивляются, наверное, неслабо увиденному. Некоторые даже в бинокли смотрели. Чтобы увидеть все и сразу, запомнить на весь оставшийся лайф. Глаза у них останавливались, а головы с цифрующимися внутри пунктирами подрагивали от восхищения и возбуждения. У некоторых подрагивали и прозрачные стекла, закрепленные проволочками на переполненных серой и информацией ушных раковинах. Время от времени они взмахивали ушными раковинами, поправляли прозрачные стекла и вызывающе распахивали рты, пытаясь и туда вогнать себе ломтики жизни, впечатления, информационные импульсы и сказочную панораму необъятного Большого Города. Они стояли вдоль барьера как часовые на границе жизни и смерти. Возможно, их накрывало озарение, а может, сатори.

Тут тачки подпричалили. И из них — ангелы!

Ангелов я узнал сразу, потому что они были весьма плохенько загримированы и приодеты абсолютно идентично.

А все ангелы — девушки. Белые платья, фата, букеты — все на месте. Вокруг стаи особей, им прислуживающих, в качестве свиты. Чтобы втереться в доверие к ангелам, особи дарили им цветы, выкрикивали лицемерные лозунги, выпивали синево и снимали их последний и отчаянный шаг на видеокамеры.

Конечно, я перепугался. Ведь очевидно, что ангелы желали вознестись, то есть броситься вниз. Надо признаться, это самая подходящая для данного экшена точка.

Еще я заметил, что смотровая площадка — весьма одухотворенное и философское местечко. Все окружающие только и делали, что самоуглубленно размышляли о мироздании, бренности и о хоть каком небольшом продлении своей восхитительной и безобразной жизни.

По прибытии ангелов акценты сместились. Все внимание — на них. Я и тот заблагоговел и залелеялся на всякий случай, чтоб не попасть впросак в очередной раз.

Ангелов все называли невестами. И свита восхищенно подталкивала их к барьеру для броска. В белом прикиде они были, наверное, чтоб потом в морге не переодеваться, время и деньги не тратить. На лицах ангелов — ни капли сомнений, твердая решимость и мягкие улыбки. Однозначно это были весьма мужественные ангелы.

Рядом с каждой — особь противоположного пола. В черном классическом костюме. «Похоронная команда!» — осенило меня. Чтоб каждый могильщик потом мог своего ангела внизу подобрать. Все продумано, ничего не скажешь. Не каждому ангелу ведь удастся вознестись.

Каждая стая, обхаживающая своего ангела, наконец подкатывалась к самому барьеру. Тогда и наступал, видимо, самый ответственный момент начала полета. Та девчонка-гид из замка снова была права, когда с опаской шептала, что здесь и самые недогадливые прозревают. Особи и ангелы поминутно останавливались, отчаянно обхватывали головы руками, снова давили на синюю педаль из огромных фужеров и сразу прозревали насчет смысла жизни и самого факта существования. И сразу хором голосили:

— Горько! Горько! Горько!

Причем не печально, а скорее с безнадежным лихачеством.

Это был знак, жест, сигнал.

Могильщики обхватывали ангелов за крылья и смачно целовали. Предварительно, вытершись рукавами и выдохнув для смелости, конечно. Это они делали, наверное, для того чтобы придать ангелам решимости перед их последним и гордым полетом на небеса.

Тут я все в очередной раз просек до упора. Там, внизу, не грязный водоем, а по меньшей мере Стикс. Таким он и должен быть. Крохотным, смрадным и разноцветным. И сейчас, несомненно, ангелы поплывут по нему к себе домой в райские кущи. Они ведь так устали, их так давно ждут.

Внизу у Стикса — никого. И только гордая фигура, размахивающая руками и призывно взывающая к нам. «Все верно! Это Харон!» — подпрыгнул я, радуясь своей сообразительности. Возможно, здесь и сейчас вершится сама история и реализуется миф. Недолго думая я смело вырвал бинокль у старой рухляди, прозревающей рядом со мной. Но это был не Харон, а залитый по самые обода господин, подлинный гражданин Большого города. Тупая рожа, бутылка, раззявленный в пении рот.

Что ж, опять ошибка. Будем ждать.

Слева Солнце. Справа трамплин. Ангелы с него, видимо, и стартанут. Чтоб заранее поближе к солнцу и эдемским садам. Ведь наверняка, и у ангелов есть жилища, где они машут крыльями, ботвятся и воркуют. Кстати, с этого самого трамплина, болтают, всякие умники-лыжники зимой тоже пытались улетать на разных деревянных досках. «Дурачье, — подумал я. — Ведь общеизвестно, что крылья нужно цеплять к передним лапам. И делать их не из тяжелого дерева, а из легких перьев и пуха. Иначе ничего не получится».

Между тем та старая рухлядь, у которой я отобрал бинокль, чтобы получше рассмотреть Харона, уже раскочегарилась на всю нашу взлетную полосу. Я, мол-де, ее обидел и веду себя по-хамски, мол. Я? Да никогда я себя так не веду. Ничего она, конечно, не понимала, даже хамства от эйфории отличить не могла, но мне было не до нее. Вернул бинокль, извинился. Пусть отвяжется.

И снова гениальная мысленка сочканулась в головушке. Теперь я буду умницей. Не пропущу больше ничего. Когда ангелы полетят — не теряться! Постараюсь вцепиться кому-нибудь в хвост, крылья или фату. Это, понятно, чтобы хоть таким макаром рвануть с ними в райские кущи.

Что же вы думаете? Снова обман.

Все ангелы со свитами, намечтавшись о кончине до отвала и запомнив на будущее план местности, загружались обратно в блестящие тачки и исчезали.

Они очень все торопились. И нарядные ангелы. И черные могильщики. И их залитая пойлом свита. Некоторые от полноты прозрения пошатывались, других тошнило.

Ничего не вышло. Но ведь можно подождать. Может, завтра я увижу вознесение? Или бесстрашный бросок ангелов в пасть Большому Городу? Услышу звуки горнов и захватывающую музыку?

А пока вокруг лежали жухлые белые розы и пустые бутылки. Жалкие следы репетиции.

Ждал на всякий случай до упора. Лишь когда на небе засверкали кусочки стекла и к ним полетели темно-синие ласточки, затмившие Солнце, я пополз к мрачной яме метро.

Конечно, я решил, что обязательно узнаю из рекламы точную дату полета. И тогда как-нибудь всех объегорю.

Там, внизу, все сверкало и переливалось. Человеческий фарш вперемешку с камнями зданий.

Крупинкой фарша был и я.

8

Можно нигде больше не быть.

Можно никогда больше ничего не делать.

Можно быть никем ни с кем нигде и никогда.

Ужас и безысходность — это лишь самые малые вещи, которые вы можете отвернуть на отходняках.

Ладно, чего, как-то надо дергаться, куда-то надо ехать. Выбрался из метро на «Маяковской». Про подземелье и говорить нечего. Все такие чужие, злые, дикие и пакостные, что диву даешься, как они еще друг дружку до дощечек с цветочками в земле не доегорили.

Так вот. Слева Главная улица опять. Поперек Садовое кольцо. Машины, люди, реклама, огни — все вроде такое же. Да вот только все откровенно ослепительносерое. Малость одуревший, подобрался к афишной доске Концертного зала имени Чайковского. Может, хоть здесь я что-нибудь для себя откручу типа духовности, одухотворенности и децельного эдикейшена? Стал бездумно разглядывать имена, бренды концертов, печатные символы, торжественно обещающие небывалый загруз в культуру, искусство и все такое прочее.

Тикеты там оказались так себе по прайсам. Но даже если б прайсы были крышесносящие, я бы уж как-нибудь раскошелился ради такой конкретной заморочки. Если уж я не собирался ранее проплачивать за любовь, а в красном замке за терку с Богом, то уж на концертик такой неведомой мне классической музыки раскошелиться можно было и рискнуть по малости. В конце концов надо же было забивать хоть чем-нибудь себе незаполненный башкетник.

Ведь, как скромно обещали мне из афиш, предлагавшиеся к прослушиванию феерические симфонии предполагали в ближайшем будущем небывалое торжество любого, пускай даже самого заблудшего и бестолкового духа.

23
{"b":"270178","o":1}