ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Настя была явно разочарована и начала хмуриться. Валерик никак не мог понять, почему она не чувствует себя счастливой просто оттого, что они едут в Его дом, где все кузнецовские чудеса и создаются. У Кузнецова шикарная мастерская в городе, но больше и лучше работалось ему в Афонине. Мог бы он, конечно, своих русалок и леших гнать с закрытыми глазами, но воспитан-то был в старой школе, где без натуры не полагалось. Натура его заводила, распаляла, и отправляться в свои космические чащи он мог, только взявшись писать что-то немудрящее, но существующее. В Афонине он писал все подряд – кучи грибов, банки с водой, белье на веревке, собаку Альму, старую и больную (ее усыпили весной), и обязательно – обнаженных натурщиц. Он честно начинал этюд, и вдруг воздух шел цветными пятнами; просыпался, воспламенялся мозг, и выходило, что натурщицы уже с рыбьими хвостами, сидят уже на ветках, а то еще примутся воровать белье у баб из тазиков, а Альма серым псоглавцем глядит из колючих кустов. Тогда он и начинал картину.

Валерик видел в городской мастерской очень немногое. Кузнецов не любил, когда сделанное пылилось у него по углам. Раньше много раздавал и раздаривал, теперь – только за доллары. Не то чтобы скуп стал, а понял: он дорого стóит. Зато деньги тратил легко. И многолюдно было на зеленых афонинских лужайках. Как объяснить Насте, что счастье и честь просто на них побывать?

– Мне кажется, – начал Валерик, – что Кузнецов сейчас в Афонине, все-таки мы увидимся.

– А если нет?

– Тогда попишем этюды, и домой.

– И каким же образом? Я смотрела расписание: туда за день всего две электрички. Не ночевать же в лесу!

– Зачем в лесу? В нижнем этом этаже живут гости, там все устроено. Продукты у нас с собой – кормить нас, конечно, никто не будет, про это я узнавал. Но в доме расположиться можно. Там бывает иногда довольно людно.

– Да, я слышала. И про оргии слышала, и про завтраки на траве... Это правда?

Валерик покраснел.

– Не думаю. Игорь Сергеевич не такой совсем. Он в живописи весь.

– А оргии как раз живописны. Он ведь был хиппи?

– Вот уж ерунда. Хиппи не такие.

– Ты этого знать не можешь, ты тогда под стол пешком ходил, если вообще родился.

– Все равно ерунда. Хиппи все одинаковые, а он ни на кого не похож. И никогда не мог быть похож. Он – гений.

Станция Афонино оказалась крошечной, с красивым деревянным вокзальчиком времен если не инженера Гарина-Михайловского, то наркома Кагановича. Было тихо и пусто. Окошечко кассы заслонено фанеркой. Далеко на горке две женщины копались в огороде, по платформе же расхаживали рыжие куры.

Валерик достал из кармана криво оторванный кусок ватмана, на котором Кузнецов начертал дорогу к своей даче. Предупредил при этом, что идти долго, зато заблудиться нельзя, дорога без развилок. Где вот только она начинается? Валерик поискал глазами Егора. Тот, похоже, и не собирался составлять им компанию. Его шорты, полосатая майка, загорелые коленки и большая, подпрыгивающая пустотой дорожная сумка помелькали в кустах и исчезли. Явно пошел по короткой тропинке. Кузнецов говорил, что есть и такие. Можно вдвое путь сократить, надо только знать места.

Дорога в конце концов отыскалась. Валерик взвалил на плечи оба этюдника, в одну руку взял сумку с продуктами, в другую – Настин брезентовый мешок с холстами (она набрала их больше десятка. Много, значит, собралась наработать. Всегда-то она писала быстро и много).

Как они с Настей будут в лесу одни, Валерик накануне уже сотни раз воображал: пахнет хвоей, птицы поют, а они целуются. Должна же Настя наконец обнаружить, что он далеко не глуп, неназойлив и ради нее готов на все. Почему бы ей не влюбиться в него? Они будут идти по лесной дороге, без конца останавливаться и целоваться, целоваться...

Но ничего похожего не выходило. Ремни этюдников впились Валерику в плечи, особенно Настин, тяжеленный – для своей густой, пастозной живописи она вечно набирала уйму красок. Было жарко. Пот вымочил рубашку, ноги заплетались, собственная кассетница для грунтованных картонок, которую некуда было пристроить, кроме как повесить на шею, жгла, будто горчичник. Валерик все хотел и никак не мог придумать, как в этой сбруе приступить к поцелуям. Настя шла легко, забегала вперед и после поджидала его, недовольно жуя травинку. Когда за очередным поворотом что-то блеснуло, Валерик решил было, что это искры у него в глазах, и он сейчас грохнется в обморок. Но Настя, к которой перешел ватман с планом, радостно объявила:

– Река! Смотри, вот тут написано: “р. Удейка”. Это она! А сразу на берегу дача.

Обрадованный Валерик засеменил вперед, не разгибая колен и спотыкаясь о корни. Он думал только о том, чтобы сбросить свои вериги; даже собственный его небольшой этюдник, такой привычный и давно прирученный, стал вдруг вертеться на ремешке и норовил угодить ребром по какой-нибудь жиле.

У моста Настя разахалась – нет, афонинская дача не была перехвалена. Даже “р. Удейка” оказалась рекой вполне широкой, с тугой волной и муаровыми разводами ряби, говорившими о глубине и хорошем течении. Весело зеленела трава, волнились лесистые горки. Усадьба обнесена была простыми деревенскими пряслами, зато за мостом громоздились странные ворота: из жердей сложена какая-то личина. Валерик слышал, что это Ярила. Большой деревянный дом (Кузнецов писал всегда с заглавной буквы – Дом), старый уже, красиво посерел и посеребрился. Он совсем не походил на хоромы “новых русских” с их вечными горбатыми коробами-мансардами и скучно расчерченными евроокнами. В этом доме архитектурных потуг было не больше, чем в грибе или пне. Трудно было даже сказать, красив он или безобразен. Вырос таким, и все – с наполовину застекленной крышей, косоватыми крылечками, выползающей из-за угла лестницей и окошками, прорубленными без всякой системы, так что не разберешь, сколько всего этажей – два? один? три? Очень подходящий дом для Кузнецова, странный и по-своему ладный.

Валерик хоть и знал про вольные афонинские порядки, однако в ворота с жердевым Ярилой сунулся довольно робко. Никаких толп хиппи видно не было. Тишина да птичьи крики, как в лесу. Во дворе трава стояла в пояс, вся уже в зеленых колосьях. Протоптаны тропинки, в стороне две аккуратные грядки. Кроме Дома, виднелась еще пара каких-то сарайчиков и баня. Всюду по усадьбе торчали то ли отросшие после вырубки, то ли выведшиеся из занесенных птицами зернышек молодые кудрявые кусты боярышника, рябины, черемухи. За Домом росло несколько громадных лиственниц.

– Никого, – смущенно пробормотал Валерик.

– А вот и нет. Туда глянь-ка!

Настя смотрела на реку. Они взобрались уже на горку, к Дому, и отсюда хорошо виден был мост и дорога, по которой они пришли. У поворота реки белел пляжик. Там распростерлась загорелая, сверкающая от какого-то масла фигура Егора.

3. Дом и русалка

Дверь в Дом, как и ожидалось, не была заперта. На ней белела эмалевая, с отбитым уголком, табличка “Прiемная” – буквы старинные, изящные, длинные-длинные, какие сейчас признаны негигиеничными, портящими глаза.

Валерик и Настя друг за другом ступили в полутьму. Когда глаза пообвыкли, стало ясно, что “прiемная” и есть одна огромная комната почти без перегородок, однако, со множеством закоулков. Закоулки получались, потому что вся “прiемная” была буквально забита всевозможнейшей мебелью, стоявшей как попало. Старинный буфет под невообразимым углом примыкал к платяному шкафу, из-за которого высовывались увечная конторка и ширма, затянутая гофрированным шелком, страшно грязным и рваным. Особенно много было кустарных столов и столиков – от рукодельного, на единственной, непомерно пузатой точеной ноге, до обеденного семейного, который стоял, кротко опустив к полу полукруглые, на шарнирах, крылья. Казенный дерматиновый диван блистал твердыми валиками, похожими на пушечные стволы. Были здесь и полосатая оттоманка, и железные кровати с бомбошками и без бомбошек.

3
{"b":"270213","o":1}