ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Я поднялся и вышел из-за стола, остановившись в двух шагах от дедушки.

— Я еще раз повторяю уважаемым слушателям, что, с точки зрения гносеологии, имманентный принцип современного искусства,— сказал я, подчеркивая каждое слово,— что имманентный принцип современного искусства есть прямая противоположность трансцендентального! Понятно?

Дедушка согласно кивнул, и я продолжал:

— «Имманентный» можно перевести на чешский язык как — внутренний; иными словами то, что есть внутри, что внутри содержится в нем, существует, ему присуще. Из этого логически вытекает, что искусство новой эпохи, осознавая свою имманентность, является иммедиатным, импрессивным, антикапиталистическим и мутуально социальным.

Вполне довольный собой, я вернулся на место, сел за столик и закончил лекцию весьма эффектным пассажем:

— Из наших выводов, дамы и господа, со всей неопровержимостью следует, что европейское искусство прошлого, защищающее меркантильные интересы дворянства, церкви, буржуазии, сегодня безнадежно мертво. Рождается новое искусство…— перевернул я предпоследнюю страницу,— восходящее, как утренняя звезда революционной перестройки общества!

Дочитав, я остановил свой взгляд на заключительном резюме Отомара, нацарапанном красным карандашом.

«Anathema sit! [77] Эх ты, самовлюбленный сноб, и что ты тут нагородил почтенным гражданам нашего города? Знаешь, что я тебе скажу? Если бы дамы и барышни, вместо того чтобы тебя слушать, пытаясь хоть что-нибудь понять в твоих россказнях, перештопали бы все свои чулки и перечинили бы носки детей и братьев, а мужчины бы нарубили дров на утро,— ей-богу, было бы больше пользы, и моральной, и материальной. И чего ты морочишь им головы, обманываешь простые, доверчивые души, сея скуку смертную? Свершай свои надуманные эстетические революции в пражских кофейнях, где, сидючи за мраморными столиками, можешь до одурения конспектировать заграничные журналы или даже поджечь сигаретой все эстетическое старье, скопившееся в парижском Лувре или римском Национальном музее. Никто тебе и слова не скажет! Кончай болтовню и займись делом! Vederemo ad oculos [78], холуй ты этакий, распространяющий манифесты европейских авангардистов двадцатилетней давности по чешским деревням; почтарь хромоногий, галантно доставляющий модную почту не по адресу; пластинка ты заигранная! И что ты, как попугай, повторяешь слова Маринетти {118}, Хлебникова и Бретона? Эх ты, усердный сочинитель немыслимых коктейлей! В поте лица своего стряпаешь ты из чужих, как это принято у нас, идей и чужих бредовых экспериментов жидковатую бурду нового учения, лишенного всякого смысла и жизнеспособности? Ну, крикливый осел, объевшийся ворованным и непереваренным кормом, только попадись мне в Праге, я с тобой поговорю!

До свидания! Отомар»

Меня как обухом по голове ударили, в глазах потемнело, глаза перекосились и часто-часто заморгали, а зал перевернулся вверх ногами.

Ай-вай, приставай! Врды, врды, врды, страконицкая волынка, ай, дуды, дуды, дуды!

Через секунду я слегка очухался и дрожащим голосом сказал:

— Дамы и господа! На этом я свою лекцию хочу закончить. После перерыва последует чтение отрывков из моих книг!

Публика, слегка помедлив, вяло зааплодировала.

Распаренный и вспотевший, я вышел в темный коридор покурить.

— Маэстро, извините нас ради бога,— подбежал запыхавшийся секретарь.

— Не понимаю! Почему и за что? Скорее мне надо просить извинения!

— Ах нет! Не в этом смысле! Вы говорили превосходно! Вы так колоссально рассказывали о новой культуре! Здесь и понятия не имеют о том, что делается в искусстве!

— Но ведь я…

— Совсем наоборот, маэстро! Все великолепно! Только вот художник, учитель Кадлечек, ушел. Сказал, что с этой лекцией и со всем городским обществом расправится в газетах. Но мы ему сами покажем в «Гласах». Он уже столько бед натворил. Сорвал нам выставку пражского клуба «Восьмерка»… {119}

— Так за что же я должен вас извинить?

— Я думаю, маэстро, вы не обиделись, что мэр сначала назвал вас Ярославом, а потом Йозефом? Понимаете, месяц назад к нам приезжал поэт Ярослав Сейферт {120}, а осенью наш цикл о культуре открывал известный писатель Йозеф Гора!

— Да чепуха все это! Скажите лучше, что из себя представляет ваш мэр.

— У него есть фабрика, производящая напильники. Он замечательный человек! Большой патриот!

— А толстый господин, который с ним пришел и потом сидел с пани Мери?

— Это пан Вашак, тоже прекрасный человек — член муниципалитета, он всюду сопровождает мэра и знает все, что происходит в городе. Ничего от него не укроется. Он состоит в Обществе любителей конной езды и ему присуждена серебряная палица.

— А старичок в первом ряду?

— Это весовщик с сахарного завода. Сейчас он на пенсии. Делать ему нечего, дома злая жена и дочь, в квартире холодно, вот он и ходит на все мероприятия и всегда садится поближе к печке. Он глух, как тетерев.

— Так чего же он приставляет руку к ушам?

— Его надо знать, маэстро,— засмеялся пан Гимеш.— Он злится, если кто-нибудь начинает кричать ему в ухо, говорит, что и так хорошо слышит. Не пропускает ни одной лекции и делает вид, что у него прекрасный слух, но нас не проведешь.

Мы прошлись по темному коридору, где прогуливались барышни из педучилища, к которым приставали какие-то подростки.

— Да, чтобы не забыть, маэстро! Наш заместитель председателя, учитель старших классов Кунрад, просил его извинить. У них в семье скарлатина. Господин школьный инспектор уехал в область, а к кассиру — супруга его недавно родила — приезжают свояк со свояченицей, и сегодня вечером ему надо на вокзал. Он тоже очень сожалеет.

Пытаясь отыскать еще одну сигарету и ничего не обнаружив в кармане пиджака, я сунул левую руку в карман брюк. Пальцы погрузились в теплое липкое месиво из кусочков рыбы, турецкого меда и крошек.

Не решаясь вытащить руку, я оставил ее в кармане, в этой вязкой массе, и попросил сигарету у пана секретаря.

— Вместо кассира гонорар вам выплачу я. Сколько мы вам обязаны?

— Да что вы, не стоит об этом и говорить!

— Нет, как же! У вас ведь столько расходов!

— Ну, если только за дорогу…

— Огромное вам спасибо. Мы пошлем вам благодарственное письмо за подписью председателя, старосты… Наверное, уже пора в зал!

К нам подошел гимназист.

— Извините, господин писатель, что такое «имедиатный»? В моем словаре иностранных слов я не нашел.

Я не знал, что сказать. Когда у меня вдруг спрашивают смысл какого-нибудь слова, я почему-то забываю все, что до этого прекрасно знал. Так не раз случалось со мной в гимназии. Но здесь-то причина была в другом. Фраза о том, что новое искусство является имедиатным, импрессивным, антикапиталистическим и мутуально социальным, так мне понравилась, что я ее целиком списал из манифеста наших авангардистов и не успел еще толком над ней подумать.

— Имедиатное, вы спрашиваете? Но это же очень просто, это, как вам лучше объяснить — непосредственное, только чешское слово точно не передает его значение; имедиатное это то, что вплотную примыкает, короче говоря, что хорошо сидит, что попадает в самую точку…

— Спасибо! А «мутуальный»?

— Где здесь писатель Йон? — послышался чей-то бас из глубины темного коридора.

— Здесь, здесь! — живо откликнулся я.— Прошу прощения! — Извинившись, я поспешил на голос.

— Я — Кисела, ты узнаешь меня? — громко спросил идущий мне навстречу человек.

— Господи боже мой! Кисела! Чижик! Старый вояка! — закричал я и потащил товарища поближе к входу в зал, к свету.— Что ты тут делаешь? И откуда ты взялся? Как жизнь? Ведь мы столько времени с тобой не виделись!

вернуться

77

Анафема! (лат.)

вернуться

78

Убедимся воочию (итал. и лат.).

118
{"b":"270229","o":1}