ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Постепенно тоска проходит, и руки, праздно сложенные на коленях, опять принимаются за работу.

Но, даже владея роскошным домом, автомобилем, родив двоих детей, молодая жена не чувствует себя счастливой.

Со временем робкая девушка превращается в энергичную женщину, которая все держит в своих руках, весь дом. За насилие над собой она мстит многократным насилием.

Псовая болезнь до поля, женская до постели.

Воробьи напомнили мне, что ночь прошла. Я с грустью посмотрел на туманное пражское утро. Оно тускло светилось в створках чердачного окна, похожих на два грязноватых столбика из алебастра.

Так ни к чему я и не пришел, размышляя о столь дьявольски сложных вещах, как непостоянство человеческой натуры.

Со временем в голове у меня прояснилось.

Я стал лучше понимать Отомара.

О, благословенное непостоянство!

Только что я его проклинал, а теперь пою ему славу, ибо непостоянство неизбежно ведет к лучшему, к высшему. Одному богу известно, какие сложные процессы происходят в человеческой душе. И когда человек оказывается прав? Когда он способен по-настоящему разбираться в жизни и верно о ней судить? В двадцать, сорок или в шестьдесят лет? И когда наконец он перестает быть стыдливым свидетелем своей собственной глупости? Когда он бывает в ладу с самим собой? Наверное, никогда! Или только после смерти!

Разбирая однажды свои старые рукописи, свои статьи, пронизанные революционным пылом, перечитывая давнишнюю лекцию «Социальная гносеология современного искусства», я чувствовал, что краснею от стыда за свои прежние словоизвержения. А люди принимали меня всерьез.

С каким глубокомыслием я говорил и писал!

И что интересно! Всевозможные забавные случаи, ранее происходившие со мной на каждом шагу — горсточку их я даже насыпал в этот рассказ — теперь как будто стали меня избегать. А прежде, бывало, я притягивал их, как магнит! Или просто молодые люди сами их невольно провоцируют? Неясно!

Молодость — это странная мешанина всевозможных ароматов и запахов — тонких, приятных, кислых, противных.

Жизнь воспитывает молодых людей, то и дело врезая им по шее. А поскольку молодой человек и сам отчаянно размахивает кулаками, раздавая тумаки направо и налево, то получаются взаимные подзатыльники, которые имеют громадное воспитательное значение.

Ведь и мир возник из хаоса!

Мне наподдавал тумаков Отомар. Я защищался и бодался как бык. Правда, я уже не отвергал его на корню, я пытался трезво и вдумчиво просеивать все его положения сквозь сито — грубое, топорное, но все-таки сито. Мы все еще были противниками: он — рассудительным рационалистом, я — пылким интуитивистом.

Но скоро я заметил, что начинаю его жалеть.

И с той поры дружба наша пошатнулась. Когда к уважению примешивается жалость, то надежный соединительный цемент теряет свои качества, превращается в крошево, и узы дружбы слабеют.

Тот, кто жалеет, возвышен не по заслугам, а тот, кого жалеют — незаслуженно унижен.

Хотя были все основания, чтобы, наоборот, Отомар смотрел на меня свысока и бичевал за малодушие тонкой язвительной иронией, и в то же время искренне бы мне посочувствовал.

Но я не хотел, чтобы меня жалели,— и ни словом не обмолвился о своих бедах. Скрыть их было легко, потому что моя богемная жизнь не была выставлена на всеобщее обозрение, как, например, семейная жизнь Отомара.

Я молчал, хотя мне ужасно хотелось открыть кому-нибудь свою истерзанную душу, и один Отомар мог понять это мое состояние, когда сам себе ты помочь не в силах.

А разве Отомар когда-нибудь откровенничал со мной? Никогда! Только один раз, ночью, уверенный, что я сплю и не слышу, он позволил себе рыдать у меня в комнате.

Мужчины редко кому рассказывают о своих сердечных муках. Мешает стыд. И уверенность, что никто на свете им не сумеет помочь.

Как-то я впутался в одну малоприятную историю с девушкой из Нуслей {140} и потом клял себя с утра до ночи последними словами, страдая от всего происходящего, как от укусов надоедливой мошкары. Я не понимал, как я мог забыться с этой особой, правда, очень хорошенькой, похожей на Лию Путти {141}, но глупой, как гусыня.

Зачем я только связался с этим ограниченным, скандальным и тщеславным существом женского рода? Она перевернула вверх дном мой тихий кабинет, святилище духа, вконец измочалила мои нервы. Она водила ко мне в мансарду своих приятелей из бара вместе с их подружками, и они разворовывали мою библиотеку и пачкали страницы рукописей липким сиропом.

Идиот, и куда я только смотрел? Так было с Додей. Первое время она была застенчивой и робкой, боялась даже присесть, все больше молчала, скромно потупив глаза, полные какой-то бесконечной печали,— в общем, бедная, несчастная девочка, внебрачный ребенок, страдавший от злого отчима, вечно пьяного нусельского шофера. Мне казалось, что силой своего воображения, своей способностью к вживанию и перевоплощению, я глубоко проник в измученную девичью душу, раскрывая сокровенные тайны пробуждающейся женственности, жаждущей добра, красоты, любви и хоть немного солнечного тепла.

Ах, как хороши были минуты, когда мы сидели с грустной, робкой Додей в моей уютной мансарде! Она загадочно молчала, а я рассказывал ей о темных глубинах человеческой души, о превратностях жизни, об определенных фатальных ритмах, присущих человеческим судьбам. Я тогда пытался распространить принцип «вживания» Липпса {142} на человеческие отношения вообще, за что я бесконечно благодарен Доде. Да, это упорно развиваемое, сознательное и выборочно проводимое вживание, это проникновение одной души в другую,— если соединить его с диалектикой Гегеля и применить к отношениям между людьми, и прежде всего между мужчиной и женщиной — является поистине мировым открытием, настоящим переворотом в науке.

В то счастливое время я как лунатик бродил по Праге, ошеломленный собственным открытием, над которым я думал дни и ночи, пытаясь его усовершенствовать, и не обращал внимания ни на гнусную погоду, ни на ссору с друзьями в кафе, ни на свой пустой карман.

Додя была теплой, солнечной стороной моей жизни.

Для практических занятий по дальнейшему совершенствованию оригинального метода вживания я купил занавески с персидскими узорами, синюю настольную лампу и, создав в уголке возле полок с книгами вполне мистическую обстановку, читал там Доде стихи Маринетти и Аполлинера {143}.

Ее широко раскрытые глаза завороженно смотрели на меня, худенькая фигурка каменела.

О, эти драгоценные минуты полного слияния душ! Через месяц ее язычок, к моей великой радости, немного развязался. Я подбадривал ее, когда она с такой очаровательной робостью пыталась что-то произнести, подсказывал ей слова, а когда она краснела от смущения, успокаивал и помогал наводящими вопросами.

Ее интересовали прежде всего вещи сугубо практические: наряды, начиная с замшевых туфелек, которые я подарил ей к празднику, шелковые чулочки, прическа, помада и карандаш для бровей. Она любила ходить со мной в кино, в бар, к Бергерам на торт со взбитыми сливками. Я научил ее варить черный кофе, мешать коктейли и курить из длинного мундштука.

Из нее получилась настоящая Лия Путти.

Но на исходе второго месяца моих увлеченных, взволнованных декламаций ей уже не сиделось на месте, она беспокойно ерзала, принималась чесаться то тут, то там, кашляла, непрерывно зевала.

— Мирек, мне показалось, а у тебя нет здесь?..

Я с досадой отложил книгу.

— Не сердись! По мне что-то ползает,— чуть приподняла она платьице.

Погасив синюю лампу, я зажег верхний свет.

— Пойду разогрею сосиски! — живо вскочила она с места.

С тех пор она решительно отказалась участвовать в сеансах вживания. Речь ее запестрела таким количеством чисто нусельских выражений, что у меня уши вяли, а глаза лезли на лоб.

128
{"b":"270229","o":1}