ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

«Все в порядке, Отомар! Долой типично чешские сомнения, и смело вперед — размахнись во всю ширь, выкинь гнилье со своего корабля, разбери все по бревнышку и построй заново. Наступи на горло прошлому, смотри в будущее! Брось ты эту дурацкую земную привычку сиднем сидеть на одном месте, как курочка на яичках, кудахтающая одно и то же — лучше страдать, бродяжничать, осваивать новые пространства, основывать новые шумные королевства и жалеть каждого, кто, родившись в этом скопище улиток, собирается там и умереть, не отваживаясь бежать из толкотни, угнетающей тело и душу».

О, это дьявольское непостоянство — слава тебе! Если б не ты, мир так и стоял бы на месте, застыв в унылом однообразии богом заведенного совершенного порядка!

Приблизительно через год после отправки письма я шел из «Манеса» {148} по Мысликовой улице, неся под мышкой японскую гравюру, завернутую в бумагу. Я был расстроен, как барочный орган во время пасхального богослужения.

Полдня я впустую мотался по редакциям и издательствам.

— Перерасход авансов! Зайдите еще!

Додя уже второй месяц жила у меня. Она появилась на третий день после моего возвращения из Парижа. Я сидел без гроша в кармане и как раз дописывал восторженную статью о цирке Медрано и его клоунах, братьях Фрателлини. Я даже не слышал шагов на лестнице. Дверь тихо отворилась…

— Что тебе? — от неожиданности я скосил глаза и заморгал.

— Нельзя ли остаться здесь дня на три, родителей выселяют по судебному иску из квартиры, и они перебираются на новое место.

— А как же твой банковский чиновник? Женитесь вы или нет?

Они непременно поженятся, но сейчас к нему приехали отец с матерью из Кардашовой Ржечицы, и оставаться там было бы неловко…

— Ага! Неловко! — сказал я.— Что ж, проходи и садись!

Как только я дописал статью об элементах дадаизма в цирковом искусстве, она принялась накрывать на стол.

— Зачем это? — спросил я, думая, что надо бы изменить начало статьи.

— У меня в сумочке случайно оказалась пара ростбифов, и я их поджарила.

Я взглянул на нее. Она была тихой, осунувшейся, ходила на цыпочках, чтобы мне не мешать.

Поскольку я забыл пойти пообедать, все это пришлось очень кстати. Она принесла пиво. Подсела ко мне на кушетку.

— Мирек, ты относился ко мне лучше всех — я понимаю, что вела себя плохо! Ты еще хоть чуточку любишь меня — Мирек, Мирек?..

— Сама знаешь — еще как! — я отодвинулся.

— От меня пахнет карболкой?

— Нет!

— Я только что из больницы. Желчный пузырь!

— Ага! — поморгал я.— Желчный пузырь!

— Ничего страшного, Мирек! Ты не бойся!

— Ну, ясное дело! Говорю, за два дня дом не развалится!

— Спасибо тебе огромное! — она вытерла слезы, вытерла заострившийся голубоватый носик.— Здесь где-нибудь можно найти носильщика?

— Скорее всего на Флоре!

Только я начал переделывать статью, она уже вернулась с носильщиком и двумя чемоданами.

— Будь добр, заплати, пожалуйста, у меня нет мелочи!

Я дал носильщику денег.

— Маловато,— сказал он,— а ожидание?

— Какое ожидание? — спрашиваю.

— Барышня велела, чтобы я ждал за углом, обещала, что и часа не пройдет.

Я взглянул на часы.

— Вы правы, и часа не прошло! — сказал я и сердито посмотрел на Додю.

В другое время она бы набросилась на меня с руганью, а теперь стояла тихая, какая-то отсутствующая.

Она изменилась в лучшую сторону. Стихами она по-прежнему не интересуется, зевает от них во весь рот, но в живописи понимает толк. Особенно в японской. Вот сейчас я принесу ей «Фудзияму» Хокусаи {149}, она вскрикнет от радости, захлопает в ладоши, как дитя, и непременно меня поцелует.

Погруженный в свои думы, я прошел Мысликовую улицу и свернул на Лазарскую.

Ах ты черт! Совсем забыл, ведь она просила купить новую длинную пилку для ногтей и губную помаду. Куда я девал образец? Неужели потерял? Ага, вот он! Зайду в галантерею, там дешевле. Надо еще билеты в кино на завтрашнюю премьеру. Вчера мы так и не позанимались, сегодня наверстаем упущенное. Додя уже безошибочно различает романский стиль, готику, ренессанс, знает, что такое бидермейер. Но храни тебя, девочка, бог и все святые, если вздумаешь еще раз излагать в кафе свои взгляды на искусство и спорить с моими товарищами. Меня пот прошибает, как только ты пускаешься в рассуждения. Но надо бы подыскать для тебя какую-нибудь работенку, а то ты до одиннадцати валяешься в кровати и читаешь детективы. Определил было я тебя ученицей в парикмахерскую, а ты походила два дня, а потом осталась дома. Мол, голова болит, и не желаю прислуживать всяким бабам, и плешивый мастер пристает, а его старуха ревнует, и вообще! Поговорю с Мацеком. Может быть, удастся пристроить тебя на киностудию. Фигурка есть, личико тоже, а от кинозвезды больше ничего и не требуется. Сегодня вечером будем заниматься правописанием. В твоих каракулях скрывается — единственная за всю твою жизнь — нусельская начальная школа, которую ты так и не кончила, дурашка! И куда девался твой чиновник? Не идет и не идет. Хоть бы сказала, в каком банке он служит. Осталась от него лишь пустая тетрадка, где на первой странице его рукой написано, что такое смета, деньги, товар, закладные векселя. Он тоже тебя учил!

В витрине книжной лавки на Водичковой улице я заметил свежий номер авангардного журнала «Сигнал» {150}. Я вошел в магазин. Просмотрел журнал и разозлился. Это называется друзья! Статью мою о клоунах Фрателлини не напечатали, а эту идиотскую фотографию поместили, хотя я был против. У меня есть товарищ, фотографирует он, как Мохой-Надь {151}. Однажды он меня поймал, закрыл пол-лица стеклом и говорит: «Сунь в рот мою трубку! Опусти ее! Чуть выше!» Я так стиснул зубами мундштук, что она отлетела. Мучил он меня битых полчаса. Мол, делает экспериментальный снимок для выставки в Милане. Теперь его опубликовали, а я трубок не курю.

Раздосадованный, я мчался по Водичковой улице.

На углу Вацлавской площади я чуть не сшиб с ног директора городской управы Яна Гимеша.

— Вот так сюрприз!

Он располнел, был в модном пальто со шнуровкой, в лакированных полуботинках и роговых очках.

И куда подевалась услужливая покорность серьезного худощавого юноши с пушком на подбородке, в прошлом — автора смелого архитектурного проекта ратуши-небоскреба, писаря городской управы, секретаря просветительского общества и личного пажа-референта пани Мери?

Он держался суховато, с большим достоинством.

Я услышал, что летом торговый агент их кондитерской фабрики проезжал на машине через Кунчицы под Радгоштем и узнал в загорелом бородатом мужчине, который возился в лесном питомнике, доктора Отомара Жадака, а в худеньких босоногих подростках, согнувшихся над грядками, Адамека и Евочку, которые очень выросли. Ему рассказали, что Жадак купил сначала деревенскую хату с кусочком леса и поля, потом выстроил домик и занимается акклиматизацией редких хвойных пород, которые он выписывает из-за границы, и что время от времени помогает детям бедняков,— а их в Валашском крае видимо-невидимо.

— Как себя чувствует ваша матушка?

— Неплохо, ей уже восемьдесят шестой, все хлопочет по дому и нянчит внучат.

— Сколько у вас детей?

— Трое, слава богу!

— Поздравляю! А как поживает тот господин — фамилию я не помню,— который еще повсюду ходил с мэром — ну тот, с серебряной палицей!

— Это мой тесть.

— Ага! Гмм. Пан управляющий все еще разводит пчел?

— В прошлом году из-за сильных морозов они погибли, сейчас у него около двадцати ульев…

— Ну, а деятельность на благо культуры?

Пан директор Гимеш только махнул рукой.

131
{"b":"270229","o":1}