ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A
Неприкасаемые (другой перевод) - i_006.png

Ронан слышит на лестнице голос Эрве.

— Я всего на минутку. Обещаю вам, мадам. Да к тому же меня ждут.

Шаги затихли. Перешептывание. Время от времени голос Эрве: «Да… Конечно… Понимаю…» Она, наверное, повисла у него на руке и пичкает наставлениями. Наконец дверь отворяется. Эрве стоит на пороге. Позади него едва заметна сухонькая фигурка в трауре.

— Оставь нас, мама. Прошу.

— Ты знаешь, что сказал доктор.

— Да… Да… Все ясно… Закрой дверь.

Она повинуется с подчеркнутой медлительностью, выражающей неодобрение. Эрве сжимает руку Ронана,

— Ты изменился, — говорит Ронан. — Растолстел-то как, честное слово. Когда мы виделись последний раз… Погоди-ка… Девять лет назад, а?.. Почти. Садись. Снимай пальто.

— Я не хочу долго задерживаться.

— Да брось ты! Ты же знаешь, не мать тут правит бал. Садись. Но главное, не заводи разговора о тюряге.

Эрве стаскивает легкое демисезонное пальто. Под ним элегантный твидовый пиджак. Ронан быстро окидывает приятеля взглядом: на запястье — золотые часы; на безымянном пальце — массивный перстень с печаткой; галстук дорогой фирмы. Все атрибуты удачи.

— Жалости ты не вызываешь, — говорит Ронан. — Дела идут?

— Да вроде ничего.

— Расскажи. Это меня развлечет.

Ронан произносит это прежним полушутливым, полусаркастическим тоном, и Эрве сдается с легкой улыбкой, означающей: «Я готов поддерживать игру, но не слишком долго!»

— Все очень просто, — говорит он. — После смерти отца я создал при фирме по перевозке мебели большую транспортную контору.

— Что же вы, например, транспортируете?

— Все… Мазут… Рыбу… Моя сеть перевозок охватывает не только Бретань, но и Вандею, и часть Нормандии. У меня и в Париже есть отделение.

— Ну и ну! — восклицает Ронан. — Ты стал, что называется, преуспевающим господином.

— Я повкалывал будь здоров!

— Не сомневаюсь.

Молчание.

— Ты на меня в обиде? — спрашивает Эрве.

— Ну что ты. Ты заработал много денег. Это твое право.

— Э-э! Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит Эрве. — Я должен был чаще навещать тебя. Верно?

— Чаще!.. Ты приезжал всего один раз.

— Но пойми ты, старина. Нужно запрашивать разрешение; оно проходит тьму-тьмущую инстанций, а потом тебе устраивают настоящий допрос. «Почему вы хотите говорить с заключенным? Подробно укажите причины, объясняющие, почему…» И так далее. Твоя мать могла видеться с тобой часто. Она единственная твоя родственница. А я…

— Ты, — шепчет Ронан, — у тебя были другие дела. Да и потом, для твоей фирмы лучше было держаться подальше. Связь с получившим срок компрометирует.

— Если ты не оставишь этот тон… — говорит Эрве.

Он встает, подходит к окну, приподнимает занавеску и выглядывает на улицу.

— Она, верно, совсем извелась, — замечает Ронан.

Эрве оборачивается, и Ронан улыбается невинной улыбкой.

— Как же ее зовут?

— Иветта, — отвечает Эрве. — Но откуда тебе известно, что…

— Будто я тебя не знаю. Старый кот! Ладно, садись. Раньше они у тебя держались по три месяца. А эта Иветта сколько протянет?

Оба смеются, как два заговорщика.

— Я, может, на ней женюсь, — говорит Эрве.

— Неподражаемо!

Ронан искренне веселится. Дверь приотворяется. Появляется щека. Глаз.

— Ронан… Не заставляй меня…

— Ты мне осатанела, — кричит Ронан. — Оставь нас в покое.

Движением руки он будто захлопывает дверь.

— От нее озвереть можно, — говорит он Эрве.

— Тебя что, правда здорово прихватило? Твоя мать нарассказывала мне всяких ужасов.

— У меня гепатит в тяжелой форме. Чувствуешь себя при этом отвратно, а можно и вообще копыта откинуть, вот так-то.

— Из-за болезни тебя и выпустили?

— Ну, конечно, нет. Они просто решили, что по прошествии десяти лет я сделался безвреден. Потому и простили. А гепатит — это в придачу. Я еще не одну неделю проваляюсь.

— Тоска, наверное, зеленая?

— Да нет, ничего. Не хуже, чем там. Я вот думаю написать книгу… Что, челюсть отвисла?

— Признаюсь…

Ронан приподнимается на подушке. И лукаво прищурившись, смотрит на Эрве.

— Думаешь, мне нечего рассказать, да? Наоборот, я могу порассказать о многом. Скажем, о тех годах, которые предшествовали заварухе. Хочется объяснить людям, что представляло собой наше движение.

Эрве с беспокойством смотрит на него.

— Мы ведь не были шпаной, — продолжает Ронан, устремив взгляд в потолок, точно говоря сам с собой. — Нужно, чтобы это наконец всем стало ясно. И иллюминатами[5] мы не были. — Он резко поворачивается к Эрве и хватает его за руку. — Ну, по-честному?

— Да, конечно, — соглашается Эрве. — Но не думаешь ли ты, что лучше бы предать всю эту историю забвению?

Ронан злобно усмехается.

— Что, пощекотало бы тебе нервишки, если бы я вдруг принялся описывать наши собрания, наши ночные вылазки, да просто все подряд? А ведь вы могли бы поддержать меня в суде. Но вы бросили меня — пусть себе тонет… О, я на тебя не в обиде!

— Я испугался, — шепчет Эрве. — Я и не думал, что все обернется так худо.

— Ты хочешь сказать, что не принимал наши действия всерьез?

— Да. Вот именно. Видишь ли… Сейчас я буду совершенно откровенен. Когда я приехал к тебе в тюрьму… все, что ты рассказал мне… о Катрин… о Кере… меня прямо-таки сразило… Потому я и решил больше не приезжать. Но теперь со всем этим покончено. Это уже в прошлом.

С улицы доносится сигнал клаксона.

— Господи Иисусе! Это Иветта. Она начинает злиться.

Эрве подбегает к окну, разыгрывает сложную пантомиму, показывает на часы, уверяя, что не забыл о времени, и с озабоченным выражением лица возвращается к Ронану.

— Прости, старик. Видишь, какая она!

— Если я правильно понимаю, — говорит Ронан, — ты смываешься… Опять.

Эрве садится. Пожимает плечами.

— Ну, отлай меня как следует, — говорит он, — если тебе это поможет. Только давай скорее. Хочешь о чем-то попросить? Валяй!

Они с неприязнью смотрят друг на друга, но Ронан уходит от столкновения. Он улыбается с легкой издевкой.

— Что, сдрейфил? — спрашивает он. — Мои планы насчет книжки греть тебя, конечно, не могут. Ставлю себя на твое место. Но можешь не волноваться. Это всего лишь намерение. Вообще-то говоря, мне совсем не светит делать гадости бывшим товарищам. А к тебе у меня две просьбы, две маленькие просьбочки. Во-первых, мне хотелось бы иметь фотографию могилы Катрин. Меня ведь арестовали перед… перед самой ее смертью. А теперь я, как видишь, пока еще в плачевном состоянии. И речи быть не может о том, чтобы добраться до кладбища. Ну и к кому мне обратиться? Не к матери же. Представляешь ее с фотоаппаратом возле могилы! Да еще возле этой! Она бы со стыда сгорела.

— Можешь на меня рассчитывать. Обещаю.

— Спасибо… А другая просьба… Мне хотелось бы получить адрес Кере.

На сей раз Эрве взрывается.

— Черта с два! — кричит он. — Опять принимаешься за свои паскудства! Где я тебе его возьму? А? Да Кере давным-давно и след простыл.

— Найди его. Не так это, наверное, трудно.

— Зачем тебе его адрес? Хочешь написать ему письмо?

— Пока не знаю. Может, и напишу.

Снова сигнал клаксона — уже более долгий. Эрве вскакивает. Ронан удерживает его за рукав.

— Ты обязан для меня это сделать, — торопливо, будто стыдясь своих слов, говорит он.

— Хорошо. Сделаю. До скорого, и поправляйся.

Ронан вздыхает с облегчением, и лицо у него становится почти счастливым.

— Какая у тебя тачка? — спрашивает он Эрве, когда тот уже подходит к двери.

— «Порш».

— Ого, счастливчик!

Мать Ронана уже тут как тут, стоит на верхней ступеньке лестницы.

— Как вы его нашли? — с тревогой спрашивает она.

— Да неплохо.

— Но он же прямо высох.

Она мелкими шажками спускается впереди Эрве.

вернуться

5

Иллюминат — член тайного религиозно-политического общества, существовавшего в XVIII веке.

7
{"b":"270235","o":1}