ЛитМир - Электронная Библиотека

- Тебе бы лектором-пропагандистом в обкоме комсомола работать, - похвалил Матвей Николаевич. - Слова — чисто стрелы. В самое сердце разят. А может, так оно и есть? Душа бывшего партийного работника вселилась в ничего не подозревающее дерево, как тому учит индийская философия.

- Во-во! Ты только подтверждаешь сказанное мною. Вам во что бы то ни стало нужно под действия свои какую-нибудь теорию подвести. Чтобы, значит, выдуманной правотой от греха заслониться. А мы живём себе и горя не знаем. В единении с природой и, что ещё более важно, в согласии с собой. Дождём обмыло — радость. Солнышко выглянуло — благодать. И у сородичей моих — то же самое.

- Скукота-то какая!

- Да уж. То ли дело, собраться пьяной толпой и драку учинить. Или сарай соседа спалить, чтобы не выпендривался.

Глупости говорило дерево. Матвей Николаевич явственно видел дыры в его логике, да такие огромные, что и ребёнок разобьёт их без малейших усилий. Плохо только, что он утратил былую поворотливость ума. И всё же сдаваться так просто он не собирался.

- Ещё неизвестно, на какие подвиги тебя бы потянуло, будь ты снабжён ногами. Небось, так бы и побежал вон к тому забору и накостылял товарищу за то, что у него и солнца больше, и простора.

Матвей Николаевич показал рукой в сторону молодого дубка, горделиво возвышавшегося над другими деревьями.

- Что скажешь?

- То и скажу, что свои человеческие наклонности пытаешься примерить ко мне.

- Ох, и упрямый ты, братец! С места не сдвинешь.

- На том и стоим.

В тот день они ещё многое обсудили: и политику, и падение нравов, и цены на нефть. Не соглашались друг с другом, отпускали язвительные шуточки. И до того увлеклись, что не заметили, как внучата Матвея Николаевича прокрались в сад и подслушали их разговор. Неловко получилось.

- Деда, ты с кем разговаривал? - засыпали его неудобными вопросами.

Пришлось сочинять что-то невразумительное. Вовремя подоспела спасительница-невестка и прогнала проказников, однако за ужином шалопаи продолжили расспросы, чем вызвали некоторую тревогу на лице сына. Он даже задержался дольше обычного у постели старика, прежде чем оставить одного на ночь.

- Пап, всё в порядке у тебя? Ничего не болит?

Матвей Николаевич бодро помотал головой, всем своим видом стараясь показать, что лучше не бывает. Поверил сын или нет, но на следующий день почему-то завёл разговор об отпуске.

- Возьму-ка я две недели отгулов, и скатаемся-ка мы к морю. Как ты, папа, смотришь на это?

- Так я что? Езжайте. - Матвей Николаевич сделал вид, будто не понял, о чём речь.

- Нет, нет! Все вместе, - не унимался сын.

- Куда мне? Рассыплюсь по дороге. Это же какой отдых получится — со стариком целыми днями нянчиться.

- Что тут ехать? - не соглашался сын. - Машина большая, дорога гладкая, как стекло. И дом пустует на берегу. Который год не можем собраться.

Напугал он этими разговорами отца. Ведь что такое получается: только, можно сказать, другом обзавёлся, и на тебе — к морю этому стылому, где плохо заживают царапины, и голова разламывается от духоты.

Непредвиденные обстоятельства выручили — что-то там не заладилось на работе у сына, или кризис какой приключился в мировой экономике. Поездку откладывали каждую неделю, пока за окнами не установилось ненастье, и в предвкушении зимы не пожелтели листья.

Матвей Николаевич ни в какую не соглашался с тем, что на улице похолодало, и продолжал целыми днями сидеть в любимом кресле на свежем воздухе. Кутали его, как могли — кроме пледа, в меховую курточку, тёплые подштанники и ботинки с шерстяными носками. Никто не понимал, на кой сдалась ему эта веранда. Даже дуб.

- И охота тебе сопли морозить, - подзуживал он старика. - Моим маразматическим рассуждениям внимать. А в доме — и тепло, и сухо. Захотел — чайку себе налил. Захотел — спать завалился.

- Я и тут подремать могу, - не поддавался искушению Матвей Николаевич. - Рассказывай лучше, как ночь прошла. Слышал, вроде, ветер сильный был.

- Да уж. Ветки пообломало. Но ничего, мы к этому привычные. А вот жучки достали — хуже некуда.

- Что за жучки?

- Да с плодовых деревьев лезут, будь они не ладны! Даром, что благородные, а всякая гадость именно с них и прётся. Под кору, твари, забьются и долбят там что-то. Чешется — сил нет. Ты бы сказал своим: пусть ствол мне побрызгают ядом.

- Скажу, - пообещал Матвей Николаевич, слабо представляя, как он будет аргументировать странную просьбу. - Эх, кабы ноги мои слушались меня!

- Не жалей. Раз колёса твои перестали крутиться, знать, некуда тебе больше спешить. У природы всё предусмотрено — ни прибавить, ни отнять.

- Философ доморощенный! - по обыкновению наградил его эпитетом Матвей Николаевич. - Книжки тебе писать надо, молодёжь на путь истинный наставлять, а ты тут лясы со мной точишь без всяких разумных перспектив.

- В книжках толку мало.

- Почему же? Вон какая мудрость из тебя иногда прёт. Поделился бы. Или жалко?

Дерево заскрипело.

- Ещё никому и никогда не удавалось прийти к собственному счастью чужим путём.

- Ты отвергаешь опыт?

- В каком-то смысле, да, отвергаю.

- Значит, каждый должен докопаться до всего своим умом, и лишь тогда он по праву вкусит нирвану?

- Вовсе не обязательно. Чаще всего откровение снисходит на нас лишь тогда, когда мы уже не в состоянии обратить его к собственной пользе.

- Что же делать?

- Жить.

Большую часть октября Матвею Николаевичу удалось всё-таки провести в саду. Стояла сухая безветренная осень, и снег выпал только к концу месяца. Кресло перекочевало к окну на кухне, и, хотя они не могли друг друга слышать через двойное стекло, вид могучего дуба, не сгибающегося под тяжестью зимы, вселял надежды на скорый приход нового тёплого сезона.

- Папулечка, - увещевала невестка. - Отодвинься от окна. Сквозняк же.

- Ничего, - отвечал Матвей Николаевич. - Вон сколько на мне намотано всяких тряпок.

Говорил он так, но сам чувствовал, что болезнь созревает где-то внутри, вот-вот прорвётся наружу.

Так и случилось. Как-то утром он захотел подняться и не смог. Ни сам, ни с посторонней помощью. В глазах плыли мутные круги, голова налилась свинцом, и жар накатывался беспорядочными волнами. Позвали доктора, и он долго мудрил со шприцами и советами обеспокоенным домочадцам.

Сын провёл ночь в комнате больного, примостившись на диване. Просыпался и поневоле прислушивался к бессвязной речи.

- Нет! - бредил старик. - Ты не прав! Человека определяют поступки, а не обстоятельства. Это всё отговорки и попытки оправдаться.

Проваливаясь в беспамятство и снова воскресая, Матвей Николаевич провёл в постели десять долгих дней. Ничего необычного — сильная простуда, отягощенная, правда, зрелым возрастом пациента. Потому и свалила его с ног.

Едва ему позволили встать, он попросился на кухню, к тому самому окну, которое чуть не погубило его. Домашние только покачали головами, но просьбу выполнили.

За коном светило холодное зимнее солнце, играя лучами в сугробах, а на месте дерева торчал уродливый пень. Ствол дуба покоился здесь же, очищенный от веток умелым топором, кое-где распиленный на ровные чурки. Оранжевая бензопила, брошенная на время перекура, смирно отдыхала в сторонке.

- Давно собирался его убрать, - пояснил сын, заметив беспокойство на лице отца. - Старое уже, да и мешало. Беседку теперь поставлю на этом месте. Правильно, как считаешь?

Матвей Николаевич обречённо промолчал.

С этого дня он перестал сидеть у окна на кухне и сначала перебрался в гостиную, на диван, где без умолку трещал телевизор, а по экрану скакали неутомимые герои, метко стреляющие в цель, пели известные до оскомины певцы, и рассказывали не смешные анекдоты профессиональные юмористы. Затем он стал искать различные отговорки, чтобы не вставать с кровати вообще — благо, чаще всего они находились сами. К весне, хитростью и везением, ему удалось прочно закрепиться в своём последнем прибежище: под тёплым одеялом поверх удобного и мягкого матраца.

2
{"b":"271819","o":1}