ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— На ближайшие два года не намечали.

— Жаль, — сказал секретарь. — До войны здесь художественное ремесло процветало. Но откуда теперь таких специалистов взять?

Громов попрощался и уехал. А Григоренко, долго еще о чем-то раздумывая, смотрел вслед его машине.

2

Арнольд,Иванович был в приподнятом настроении. На полном холеном лице предупредительная улыбка. Черный костюм тщательно отутюжен, галстук завязан большим модным узлом. Но от сурового взгляда Григоренко улыбка стала как бы сползать с лица Комашко и застыла растерянной ухмылкой.

— Победа за нами, Сергей Сергеевич! — воскликнул Комашко. — Думаю, что поздравлений вы уже наслушались?

— Вы о какой победе? — холодно спросил Григоренко.

— Известно о какой. Мы же заработали переходящее Красное знамя Совета Министров СССР и первую денежную премию. Только что мне звонил Соловушкин. Разве он вам ничего не говорил?

— Нет.

— Собственно, ничего странного... Все нормально. Он сообщил, что я назначен директором комбината, на Дальний Восток. Ну, попутно сказал и о знамени.

— Это хорошо, что отсюда... назначили. Мы с вами все равно не сработались бы. Стиль вам менять надо... — посоветовал Григоренко и подумал, что откровенный разговор с главным инженером не получится.

Комашко засмеялся:

— Интересно. То же самое я хотел посоветовать и вам. Слишком много шума. Миллион!.. Миллион!.. А на следующий год какой вам план дадут, знаете?

— Знаю.

— Два эшелона в сутки! Вы заведете комбинат в такой тупик, из которого не выбраться. За три года все отходы перемоете, и что потом? А к тому времени вам запланируют два миллиона с гаком. У вас только гак останется. Вот перспективы вашего стиля руководства.

— Интересно вы мыслите. Как истинный экономист!

— Все экономисты существуют знаете для чего? Наши, то есть те, кто внизу, должны доказывать тем, которые вверху, что они дают план завышенный. А те должны доказывать нам, что, наоборот, у нас план заниженный. Так было, так есть и так всегда будет.

— Ну, а если бы все директора так мыслили и скрывали бы резервы? Куда бы наша экономика двигалась?

— Вы о себе думайте. Надо уметь работать, сообразуясь с обстановкой.

— Что еще скажете?

— Это мой вам добрый совет.

— Выкладывайте тогда всё.

— Я говорю с вами от души...

— Нет, не от души. Если бы так, то рассказали бы, почему анонимки на меня строчили.

— Да за кого вы меня принимаете? Сроду анонимок не писал.

— Писали!

— Ложь!

— Вы писали рукой своей матери.

Комашко опустил голову и глухо сказал:

— Неправда!

Сергей Сергеевич вынул из стола письмо, написанное Юлией Варфоломеевной Зое, потом — анонимку, которую ему дал Громов.

— Как же вы, такой изворотливый и предусмотрительный, не учли, что существует на свете экспертиза?

Комашко мгновенно побелел. Лысина покрылась капельками пота. Куда только и девался весь его апломб.

— Сын за действия матери не отвечает. Предъявляйте свои претензии ей.

— Ладно. Передам материалы следственным органам. Пусть привлекут ее к ответственности за клевету. Вас это устраивает?

Комашко еще больше сник.

— Сергей Сергеевич!.. Вы же добрый человек. Прошу вас — не делайте этого. Простите старую женщину. — В голосе Комашко послышались жалобные нотки. — Этими днями я уеду. Совсем. И мать заберу...

Григоренко перебил его:

— Ну ладно. Хватит об этом. Не то на самом деле расплачетесь.

Комашко тотчас приободрился.

— Правда? Благодарю. От всего сердца благодарю.— И сразу переменил тон: — Впрочем, мы с вами квиты! Вы мне тоже немало неприятностей доставили. Кем я был у вас? Главным инженером? Как бы не так! Козлом отпущения, вот кем!.. Вы со мной не считались! Вы разбили мою семейную жизнь! Где моя жена? К бывшему уголовнику ушла, к вашему выдвиженцу...

— Я-то здесь при чем? — удивился Григоренко.

Но Комашко совсем разошелся. Голос его звучал уже на весь кабинет:

— Да вы со мной ни разу откровенно не поговорили. А я ведь ваш заместитель!.. Заместитель?.. Числился только... Вы у меня из-под самого носа даже любовницу увели...

— Что?! — вспыхнул Григоренко и поднялся во весь рост. — Что ты сказал? Любовницу?.. Ты об Оксане Васильевне говоришь? — он не заметил, как впервые за все время их знакомства перешел на «ты».

Комашко отступил на шаг.

— Кого же еще? Конечно, ее, — голос его дрогнул,— Оксану Васильевну...

— Она была твоей любовницей? Ну, говори! Только честно. Как мужчина!.. — И совсем тихо добавил: — Прошу вас, Арнольд Иванович! Скажите правду...

Комашко зло взглянул на Григоренко, который стоял за столом со сжатыми кулаками, потом с деланным вниманием стал рассматривать массивный золотой перстень на безымянном пальце своей левой руки. Наконец произнес:

— Видите ли... Пока между нами ничего не было... Но, думаю, все могло бы получиться. Если бы не ваше появление здесь...

— Это — честно?

Комашко поднял глаза:

— Ну, знаете, Сергей Сергеевич, не такой я все же подлец, как вы позволяете себе обо мне думать!.. Говорю так, как есть.

Григоренко опустился в кресло.

— Спасибо за откровенность. Я вас больше не задерживаю... Дела можете передать Драчу.

— Драчу? — удивился Комашко, но тут же пожал плечами, какое, мол, мне теперь до этого дело. — До свидания!

Он протянул руку, но она повисла в воздухе.

3

Елизавета Максимовна была приятно поражена, когда, приехав из больницы, вошла в квартиру, — все здесь было чисто, прибрано. Она думала, что работы не на один день хватит, пока наведет порядок после долгого отсутствия. Но оказывается, ошиблась. «Кто же здесь хозяйничал? — раздумывала она. — Неужели это та раскосенькая девчушка...»

— Пап, а теперь Люба будет приходить к нам? — спросила за ужином Иринка. В голосе ее чувствовались огорчение и тревога.

— Не Люба, а тетя Люба... А вот будет ли она приходить к нам или нет, об этом надо у нее самой спросить,— посоветовал Сергей Сергеевич и посмотрел на мать. Но та лишь легонько улыбнулась.

— Мы же вместе уроки готовили, а теперь...

— Теперь тебе помогать буду я, — прервал ее отец.

— Ха! Разве ты сможешь? Ты все забыл. А с тетей Любой так было хорошо!

— О какой это вы Любе говорите? — проговорила Елизавета Максимовна. — Случаем, не о той, которая приносила мне передачи?

— И часто она у тебя бывала? — удивленно спросил Сергей Сергеевич.

— Каждый день. Молоденькая такая, приветливая...

«Когда это она успевала? Я же просил — бывать в больнице раз или два в неделю, а она каждый день».

В это время трижды звякнул звонок.

— Тетя Люба пришла! — крикнула Иринка и бросилась открывать двери.

Переступив порог, Люба заметила на вешалке пальто Елизаветы Максимовны и тут же отступила, видимо, намереваясь уйти. Но Елизавета Максимовна подошла к ней, нежно обняла.

— Заходи, заходи, моя милая. Я очень благодарна тебе за все.

— Добрый день. С выздоровлением вас!

Щеки девушки пылали.

— Раздевайтесь, Люба. Поужинаете с нами.

— Спасибо. Я уже ужинала. Только на минутку забежала, Иринку проведать.

— Тетенька Любочка, а вы еще к нам придете?

— Приду, Иринка, приду. А сейчас меня дома ждут.

— Сереженька, проводи девушку. Стемнело ведь.

— Нет, нет, что вы, я сама дойду, — запротестовала Люба. — До свидания!

Когда Люба ушла и Иринка отправилась спать, Елизавета Максимовна сказала сыну:

— Вот такую бы тебе женушку, Сереженька!

— Скажете, мама, такое. Ей ведь всего двадцать лет. Девочка!..

— Ну, смотри, сынок, тебе виднее...

42
{"b":"272855","o":1}