ЛитМир - Электронная Библиотека

Мустафа Гази, как и все турки, был абсолютно убежден, что неблагодарные армяне во время войны встали на сторону врага, чтобы, урвав кусок от его родины, построить свою Армению. Что их бандитские отряды стреляли в спину турецкой армии и вырезали мирные турецкие деревни. Что из-за этого власти были вынуждены депортировать предательский народ из прифронтовой полосы и что во время депортации были какие-то жертвы. Проведя пару дней в читальном зале, он с удивлением узнал, что мнение нетурецких авторов не столь однозначно. Более того, многие из них, ссылаясь на исторические документы, утверждали, что не предательство армян предопределило жесткое к ним отношение, а жестокости, чинимые к ним, не оставили им выбора, предопределив их поддержку России и Антанты, а проведенная в этой связи депортация армян преследовала цель их полного физического истребления как народа. Да, были и те, кто, отрицая это, поддерживал турецкий подход в описании событий тех дней, но это лишь еще более запутывало его, усиливая зарождающиеся в нем противоречивые чувства, становившиеся питательной средой для зерна сомнения, заложенного в его душу найденным письмом матери.

Но что было самым удивительным — оказывается, геноцид был давным-давно признан и осужден самой же Турцией!

Строки из газет того времени снова и снова всплывали перед его глазами.

«Нельзя предстать перед человечеством и цивилизацией с теми, кто работал вместе с организаторами армянской резни…

Меджлис обязательно должен быть распущен, в противном случае гибель нации неизбежна».

«Сегодня существует ясная как солнце реальность, бедствие, несчастье, от которого невозможно отречься. Правительства Саида Халима и Талаата вынашивали в своих проклятых сердцах идею: под предлогом войны изгнать христиан, особенно армян, из одной провинции в другую, вплоть до арабской пустыни, и в ходе этой депортации зверски, с невиданными в средние и нынешние века, невообразимыми античеловеческими методами убивать не только мужчин и юношей, но грудных младенцев, женщин, стариков, чтобы вконец истребить, искоренить армянскую нацию…»

Был суд, он длился несколько месяцев. Младотурецким главарям было предъявлено два обвинения: вовлечение Турции в войну и истребление армянского народа. Это было официальным признанием чудовищного преступления, совершенного младотурками.

Трибунал приговорил руководство партии «Единение и прогресс» к смертной казни. Правда, заочно, потому что никого из них на суде не было — они бежали из разгромленной Османской империи. Однако приговор был приведен в исполнение армянами.

15 марта 1921 года в Берлине Согомон Тейлирян застрелил Талаат-пашу. 6 декабря того же года в Риме Аршавиром Ширакяном был убит Саид Халим-паша. В 1922 году Арам Ерканян и Аршавир Ширакян в Берлине застрелили Бехаэтдина Шакир-пашу и Джемаля Агмина. 25 июля 1922 года в Тифлисе был убит Джемаль-паша, а летом 1922 года Акоп Мелкумов и Георгий Атабеков в Средней Азии расстреляли Энвер-пашу. Остальные преступники были повешены Кемалем Ататюрком за заговор, который они организовали против него.

Некоторые из этих фактов были для Мустафы новыми, но большинство он знали раньше. Знал, но почему-то не придавал значения. И теперь вся картина тех давних событий представала перед ним совсем в другом свете.

Глава 8

Демир Гази овдовел десять лет назад, оставшись с тремя дочерьми на руках. В прошлом году он выдал замуж последнюю, самую младшую, и теперь имел полное право подумать и о собственном счастье. А счастье это было до сих пор абсолютно недоступно. Женщина, которую он хотел бы ввести в свой опустевший дом, жила в Карсе, на другом краю страны. Однако не дальность расстояний была главным препятствием. Сорокалетняя Медина была моложе его на двенадцать лет, но и это не могло бы помешать семейному счастью. Единственная причина, по которой они не могли соединиться, заключалась в том, что мать Медины, армянка, сказала: ее дочь сможет выйти замуж за тюрка только после того, как снимет траур, который наденет после ее смерти.

Неизвестно, где скрывалась ее принципиальность в национальном вопросе, когда она сама выходила замуж за турка, отца Медины. Зато любой житель Карса знал, что ее муж до женитьбы был неукротимым дебоширом, а за годы супружества превратился в классического подкаблучника. Старой ведьме было едва за шестьдесят, и Демиру пришлось бы ждать еще лет сорок…

Но неожиданное открытие, совершенное его отцом, позволило Демиру увидеть в беспросветном будущем робкий луч надежды.

Ему не пришлось долго искать повод, чтобы наведаться в Карс. Медина сама ему позвонила:

— Есть интересная тема. Брат приехал из Анкары. Он тут встречается с важными гостями. Это корейцы, хотят строить дорогу. То есть еще не хотят, а только прощупывают почву. Их нужно будет угостить, причем брат просил, чтобы это сделал лично ты.

Медина возглавляла департамент внешних связей в муниципалитете Карса, а ее двоюродный брат был большим человеком в правительстве. Сотрудничество с ним, не обремененное излишними формальностями, весьма способствовало успехам Демира, занимавшегося производством материалов для дорожного строительства. Они помогали друг другу и оба честно делились с Мединой плодами совместных операций. Демир был вообще довольно влиятельным человеком. Время от времени брат Медины заговаривал с ним о том, что в правительстве как раз скоро освободится одно неплохое место, так почему бы не посадить на него именно Демира? Однако каждый раз этот разговор кончался одним и тем же. Правительственный чиновник имеет массу преимуществ перед обычным предпринимателем, за исключением одного обстоятельства — он не свободен в своих решениях. А Демиру нужна была свобода. Кроме того, нельзя было сбрасывать со счетов и то, что Демир не принадлежал ни к одной из существующих партий. А его происхождение могло дать почву для различных домыслов — легко представить, с какой радостью ухватились бы журналисты за такую тему: сын одного из духовных вождей «Серых волков» вошел в состав правительства! Не станешь же доказывать каждому обывателю, что Демир не поддерживает никаких связей со своим опальным братцем и никогда не разделял политических взглядов отца. Просто потому, что он вообще не разделял ничьих политических взглядов, а старался заниматься делом без малейшей примеси политики!

Так что Демиру не хотелось никаких перемен. Кроме одной перемены — в своем семейном положении.

— Что от меня требуется? — спросил Демир.

— Организовать прием гостей так, как ты умеешь. Произвести впечатление. Очаровать их. Это не американцы и не немцы, это корейцы. Они превыше всего ценят знаки уважения, а не голые цифры. Брату, как ты сам понимаешь, не очень удобно устраивать пир на весь мир. А ты — частное лицо…

— Я все понял, можешь не продолжать, — сказал Демир. — Если все пойдет как надо, меня подпустят к строительству?

— А ради чего еще стал бы тебя приглашать брат?

— Скажи ему, что я включаюсь в дело. Когда они встречаются?

— Завтра в двенадцать на аэродроме.

— Так они еще не прилетели?

— Нет, они здесь. Завтра у нас вертолетная экскурсия.

— Я вылетаю сейчас же, — сказал он.

У Демира было особое отношение к Карсу. Город, в котором прошло его детство, сейчас, по существу, вымирал. После закрытия границы с Арменией в 93-м году его население резко сократилось. Люди отправились на поиски работы в западные провинции или к морю. Но все могло бы поправиться, если корейцы затеют в регионе дорожное строительство.

Он едва успел. Вертолет уже вращал лопастями, когда Демир подбежал к нему, придерживая разлетающиеся полы плаща. Стюард проводил его в салон, и брат Медины познакомил его с тремя корейцами. Вертолет плавно набрал высоту, описал дугу над разбросанными на склонах домиками и полетел вдоль шоссе.

— Что они задумали? — спросил Демир у Медины, пока переводчик что-то лопотал возле корейцев, прильнувших к иллюминаторам.

24
{"b":"272903","o":1}